Мягкий, ровный свет нового источника, который позже, с лёгкой руки Васьки, все начнут называть Пульсаром, медленно заполнял подземелье, вытесняя не только тьму, но и призрачное, воинственное мерцание фонарей. В этом тёплом, почти что домашнем сиянии все присутствующие выглядели непривычно и немного неловко, как актёры на сцене после оглушительного финального акта, застывшие в немом изумлении. Тишина стояла густая и физически ощутимая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием да редким покашливанием, ведь пыль, поднятая катаклизмом, неспешно оседала, купаясь в золотых лучах.
Первыми, конечно, опомнились инспекторы. Варвара Сергеевна Колтовская резко встряхнула головой, будто отгоняя наваждение, и её черты вновь застыли в привычной, бесстрастной маске, хотя в глубине глаз ещё плескалась тень отблеска только что увиденного чуда, которое решительно отказывалось вписываться в какой-либо регламент.
— Что… что, собственно, это? — спросила она, и её голос предательски дрогнул на последнем слове.
— По предварительным данным, — тут же, как по команде, отчеканил Григорий, наконец отпуская ладонь Пелагеи и вытирая засохшую кровь рукавом, — это стабилизированный магический источник на основе аномалии «разлом-48». Энергетическая эффективность предварительно оценивается в…
— Замолчи, кадет, — рявкнул генерал Крутоверхов, но уже без прежней, сокрушающей ярости, ведь он смотрел на висящий Пульсар с выражением человека, который только что видел, как его любимый, отутюженный устав сам собой сложился в причудливое оригами и запорхал по комнате. — Объяснения оставь на потом, сначала надо понять, что вообще здесь произошло с точки зрения регламента и отчётности, ибо ни в одном уставе не прописано, как составлять акт о рождении рукотворного солнца.
— С точки зрения регламента, — холодно вступила Костромина, поправляя сбившийся тугой узел волос, — произошло предотвращение техногенно-магической катастрофы класса «А» силами учеников и сотрудников двух академий, действовавших в условиях чрезвычайной ситуации, причём с применением инновационных, то есть пока нигде не описанных, методик стабилизации.
— Инновационных! — фыркнула Звягинцева, которую от окончательной истерики спасло лишь полное оцепенение. — Они же… они всё взорвали! Вернее, не взорвали, но это же чудовищное нарушение всех правил техники безопасности, магических контактов, субординации и внутреннего распорядка, не говоря уже о внешнем виде и отсутствии письменного разрешения на применение силы!
— Олимпиада Викторовна, — мягко, но с такой железной интонацией, что слова прозвучали как приговор, сказала Костромина, — вам стоит просто взглянуть, ведь запах озона и страха уже исчез, трещины в стенах не расширяются, а старые кирпичи, кажется, даже срастаются. Это не разрушение, а исцеление, самый редкий и сложный вид магии, который, как я понимаю, тоже не был согласован комиссией по этике.
Инспектор Пётр Игнатьевич, тем временем, с видом заправского следователя достал небольшой прибор с кристаллом-детектором и начал наводить его на источник, и кристалл засветился не тревожным красным, а ровным, умиротворяющим зелёным светом.
— Фон в пределах санитарной нормы, полная стабильность, чистый спектр, — пробормотал он, глядя на показания с нескрываемым недоумением. — Никаких признаков нестабильности или вредоносных излучений, хотя этого, по всем нашим расчётам, просто не может быть, ведь любое внешнее вмешательство должно было привести к цепной детонации, а не к такому… уютному сиянию.
— Ваши расчёты, Пётр Игнатьевич, не учитывали фактора коллективного осознанного намерения, — раздался тихий, но отчётливый голос из арки тоннеля, и все обернулись, увидев на пороге Февронию Илларионовну Шелест, едва заметно опирающуюся на резной деревянный посох. Она казалась ещё более хрупкой, чем обычно, но её глаза за стёклами очков сияли не рассеянностью библиографа, а глубоким, знающим светом. — А также фактора сырой, живой магии, способной не к сопротивлению, а к диалогу, ибо вы привыкли всё измерять циркулями и калиброванными палками, господа инспектора, но некоторые вещи в этом мире требуют такта и доверия к тому, что ещё не описано в ваших инструкциях, как, например, инструкция по применению коллективного чуда.
Варвара Сергеевна покраснела от досады, её, железную леди ревизионной службы, поправляла библиотекарша! Но возразить не смогла, ведь самый весомый аргумент висел прямо перед ней, мирно и величественно излучая энергию и явно насмехаясь над всеми параграфами.
— Всё это очень трогательно и поэтично, — проскрипел Крутоверхов, с видимым усилием возвращаясь к своему естественному состоянию, — но факты остаются фактами! Самовольные действия, нарушение режима изоляции объектов, незаконные межкорпусные контакты, порча казённого имущества, и затопленный подвал, на минуточку, ведь всё это необходимо оформить надлежащим образом, пусть даже для этого придётся изобретать новые бланки!
И тут вперёд, широко и уверенно, шагнул Мезенцев, встав рядом с Костроминой плечом к плечу и создав неожиданно монолитный фронт.
— Оформите, — сказал он на удивление спокойно, почти обречённо. — Оформите как акт о ликвидации аварии силами сводной студенческо-преподавательской группы, созданной по устному распоряжению директоров в связи с чрезвычайными обстоятельствами, о затоплении подвала, как о необходимой, санкционированной мере для снижения давления в аварийном коллекторе, а о контактах, как о необходимом оперативном взаимодействии в рамках совместной задачи. — Он перевёл тяжёлый, оценивающий взгляд с Крутоверхова на Звягинцеву. — Николай Петрович, Олимпиада Викторовна, вы же не хотите, чтобы в итоговом отчёте перед губернатором значилось, что в ваших образцовых учебных заведениях десятилетиями тлела неучтённая аномалия уровня «чёрная дыра», и что обнаружили и обезвредили её не вы, со всем вашим штатом и ресурсами, а двое ваших же студентов, которых вы, если бы всё шло по плану, в эту самую минуту уже отчисляли бы с волчьим билетом за неуёмное любопытство?
Это был чистый, беспардонный и блестящий шантаж, и он сработал безупречно. Звягинцева и Крутоверхов переглянулись, и в их глазах шла напряжённая, почти что видимая борьба между привычным страхом перед грандиозным скандалом, уязвлённым самолюбием, обидой за унижение и странным, неловким, но зарождающимся чувством гордости, ведь это их ученики, пусть неудобные, дерзкие, вышедшие из-под контроля, но гениальные в своей дерзости, как те академики, что тоже когда-то начинали с нарушений.
— Я… я, пожалуй, действительно давала такое устное распоряжение, — слабо, но уже с попыткой сохранить достоинство, прошептала Олимпиада Викторовна, — в виду внезапности и остроты кризиса, когда на бюрократию просто не оставалось времени.
— И я это распоряжение подтверждаю, — буркнул Крутоверхов, глядя куда-то поверх Пульсара, будто пытаясь найти в воздухе недостающий пункт инструкции. — В условиях чрезвычайной ситуации все действия были направлены исключительно на спасение жизней личного состава и казённого имущества, особенно того имущества, что вот это самое сияние теперь излучает, экономя на отоплении.
Инспекторы отлично понимали, что их мастерски загнали в угол, ведь перед ними висело «чудо», которое они не могли ни объяснить, ни опровергнуть, а против них выстроился солидный, неожиданно сплочённый фронт местных руководителей, готовых дружно покрывать «своих», и бороться означало признать собственную некомпетентность и вызвать скандал, от которого не отмоется никто.
— В таком случае, — Варвара Сергеевна тяжело, будто через силу, вздохнула и с глухим щелчком закрыла свою папку с гербовой печатью, — данный инцидент подлежит внутреннему разбирательству в самих учебных заведениях. Мы составляем предписание о проведении тщательного технического обследования нового источника энергии и разработке правил его безопасной эксплуатации, а также о проведении воспитательной работы с участвовавшими студентами на предмет недопустимости самовольных действий даже в благих целях, особенно если эти цели светятся и греют.
Это была капитуляция, бережно прикрытая плотной бюрократической ширмой, но всем, от генерала до последнего кадета, было ясно, что главная битва выиграна, и призраки колоний, позорных отчислений и разгромных статей в газетах отступили, уступив место предписаниям и протоколам.
— А теперь, — Костромина обвела взглядом Пелагею, Григория и остальных студентов, и её голос вновь приобрёл привычные, властные нотки, — все идут по своим помещениям на санобработку, отдых и на осмысление произошедшего, причём завтра, в десять ноль-ноль, состоится общее собрание в моём кабинете, где осмысление будет проверяться.
Её взгляд, задержавшись на Пелагее и Григории, говорил яснее любых слов о том, что они победили и совершили невозможное, но теперь им придётся расхлёбывать последствия этой победы и каждый день доказывать, что случившееся не случайность, а закономерность, желательно с графиками и пояснительными записками.
Усталая, измождённая, но пронизанная невероятным облегчением, процессия потянулась из подземелья. Инспекторы ушли первыми, сохраняя на лицах каменное достоинство проигравших, за ними, почти поддерживая друг друга под локти, поплелись директора, а Мезенцев, проходя мимо, хлопнул Григория по плечу так, что тот едва не свалился, и коротко кивнул Пелагее, мысленно отметив: «Молодцы, чёртовы гении, теперь от вас покоя не будет». Костромина, уже на выходе, бросила через плечо:
– Звонцова до сих пор орёт про жуков за стеной, и кто-то должен её успокоить и вернуть в реальность, Ветрова, я думаю, это на вас, раз уж вы с такими жуками только что договорились, – и в уголке её глаз снова мелькнула та самая, редкая и скуповатая искорка, похожая на зарницу перед летним дождём.
Когда наконец все разошлись, в зале, залитом ровным сиянием, остались только двое. Пелагея и Григорий стояли перед своим Пульсаром, и свет ложился на их лица, смывая сажу и подчёркивая усталость, но также и обретённое спокойствие.
— Алгоритм сработал, — тихо, больше для себя, констатировал Григорий, — с погрешностью в двенадцать процентов, но сработал, хотя эти проценты, кажется, и были самыми важными.
— Не алгоритм, — так же тихо поправила Пелагея, не отрывая взгляда от живого сияния, — а договор, причём даже не наш, а общий.
Он кивнул, на этот раз не споря, потом полез в карман, достал очки и попытался их надеть, но одна линза была рассечена тонкой, как паутинка, трещиной, через которую мир выглядел уже иначе.
— Завтра, — сказал он, глядя на мир через эту паутину, — начнётся самое сложное, ведь придётся объяснять, чертить бесконечные схемы и писать отчёты на тысячу страниц, где наш «договор» придётся назвать «поэтапным планом стабилизации».
— А ещё, — добавила Пелагея, и в её голосе впервые за этот бесконечный день прозвучал намёк на лёгкую, усталую улыбку, — создавать ту самую, официальную «смешанную исследовательскую группу по изучению аномальных источников» под пристальным присмотром, где за каждым нашим чихом будет следить специально назначенная комиссия.
— Под пристальным присмотром, — согласился он, и после небольшой, задумчивой паузы добавил: — Это… приемлемо, хотя и сильно напоминает победу с условием немедленной каторги.
Они постояли ещё минуту в тёплом свете Пульсара, который был теперь всем разом: и их дерзким детищем, и их вечным крестом, и их единственным пропуском в будущее, где все правила, возможно, придётся писать заново, начиная с пункта «не пытайтесь повторить это дома». Потом, не сговариваясь, развернулись и пошли к своим выходам, каждый в свою академию, в свой корпус, в свою привычную клетку, но это уже не были чужие, враждебные крепости, а две половины одного целого, между которыми теперь навеки висела, пульсируя в такт общему дыханию, прочная золотая нить, которую ещё предстояло описать, измерить и, конечно, внести в реестр казённого имущества.
Продолжение следует...