«Хотя бы я омылся и снежною водою и совершенно очистил руки мои, то и тогда Ты погрузишь меня в грязь, и возгнушаются мною одежды мои».
— Книга Иова 9: 30-31.
Выход в моря начался не с марша «Прощание славянки», а с прозаичной швартовки. Это была серия ритуальных телодвижений, именуемая «постановка на бочки СБР» (Станции Безобмоточного Размагничивания). У каждой операции — свое имя, у всех — один скверный характер. Ракетная палуба — наша епархия, БЧ-2. Кормовая швартовая команда представляла собой сводный хор с басами, соплями, летящими на ветру, и отборным матом, усиленным мегафоном. Корму полощет волной, рейдовые буксиры (наши родные РБ) светят прожекторами в лицо, как стоматологи-садисты, только лечить они собираются не зубы, а наши души.
Между легким и прочным корпусом лодки существует архитектурный казус — карман, он же карцер, он же «куда мы суем того, кто пролезет». Там, в сырой темноте, прячется крошечный лючок размером с очень плохую надежду. А за лючком живут Вьюшки. Это ржавые барабаны со стальными тросами (концами), обладающие характером старых каторжан, которым нечего терять. Нормальные, габаритные годки туда физически не влезали — плечи застревали в портале. А я влезал. Удобно: природа и военкомат мудро предусмотрели для флота специальный формат матроса — «младший, тягучий и аэродинамичный».
— Лёха! — кивок старшины швартовой команды в сторону черной дыры. — Ползи тудыть! И да пребудет с тобой сила Архимеда.
Внутри места мало. Значит, прими позу эмбриона-акробата: «свернись, улыбнись и крути». Сверху тянут конец. Стальной трос хрустит, как недоваренная гречка на зубах. Вьюшка вращается с энтузиазмом покойника, которого попросили станцевать джигу. Солидол на ней от старости и холода превратился в Черную Религию. Это была уже не смазка, это была геологическая порода. Сверху на стальные жилы кто-то и когда-то щедро, как масло на бутерброд, налепил еще и нигрол. В кармане пахло так, будто ты дышишь выхлопом дизеля через старый валенок Сатаны.
Ржавчина здесь была подсолена северным воздухом и вековой злобой железа. Я упирался коленом в переборку, локтем — в раструб, щекой — в ледяной металл (запомните, салаги: у железа есть не только температура, но и свое, весьма циничное мнение), а лбом — в шпангоут легкого корпуса. Швартовый конец шел рывками. Сначала он угрожает и рычит, как цепная собака; потом встает колом, как дальний родственник на чужой свадьбе, отказываясь уходить. Его надо расклинить, уговаривать, поддавать мягко, с матом — но по делу, без личных оскорблений. Проволочные усики троса — «ерши» — топорщатся, лезут под брезентовые галицы (рукавицы), под ногти, прямо в совесть. Ты чувствуешь: еще сантиметр — и пойдет кровь. И все равно крутишь. Крутишь так, будто на этой вьюшке намотаны не ржавые тросы, а твои «домой», «потом высплюсь» и тихое «Господи, помоги».
Сверху, из другого мира, слышно, как наш старшой швартовой командует в клюзовую вселенную: — Давай-давай-давай… Стоп! Лево по борту, держи, мать вашу! Буксир ревет в ответ гудком и матом: — Принял! Подай, братцы! А внутри этого радиотеатра я хриплю себе под нос, пытаясь растопить ледяной воздух горячими выдохами. В кармане темно, как в душе после отмены отпускной увольнительной.
Вьюшка делает один оборот. Второй. Третий. На пятом её клинит. Заедает, как старый патефон на ноте «Ля». Я подставляю плечо, слышу, как трос шипит змеей, как кнехт наверху с визгом грызет металл, а где-то совсем рядом, за тонкой стенкой, вода проводит свою вечную репетицию — шшш, бух, шшш, бух — и ей глубоко плевать, что у меня пальцы уже не мои, а казенные. Из-под рукавиц тянет влажным, липким холодком страха. От каждого рывка пуговицы на ватнике с мясом вылетают и летят вниз, в трюмную преисподнюю, где их хрен когда найдешь.
И тут снаружи — как назло — дает порыв ветра. Корму качает, конец встает дыбом, мою вьюшку клинит финально, намертво. Я упираюсь лбом в железо, клацаю зубами, как перегретый мотор, и шепчу молитву атеиста:
— Еще полоборота... Ну давай, родная... Еще полоборота... И — о чудо техники и простых русских слов! — срывается. Пошло! Трос пошел, засвистел, как стая осенних гусей, — и весь мир, кажется, со скрежетом сместился в сторону Порядка. Сверху доносится довольное «Держииим!, а я на секунду понимаю: у каждой вьюшки есть душа. Просто она черная, липкая и пахнет нигролом.
Выбрался я из этого кармана не человеком — Глыбой. РБшка (рабочая одежда) стояла на мне колом, ватник превратился в латный рыцарский доспех из промасленой парусины. Яловые сапоги скрипели, будто кто-то внутри них пережевывает ржавчину. Лицо — сплошная маска мазута и сурика, только белки глаз светятся в темноте, как навигационные огни на молу. На свет божий вылез — а божьего, если честно, не увидел, потому что сам был похож на импровизированный кусок ада.
Следующая швартовка — через два часа. Я снова лез в лючок, снова слышал шипение троса, снова щелкал суставами, как шток гидравлики. Где-то наверху, в сияющем мире, адмиральский глаз, наверное, искал пылинку на медяшке, чтобы устроить разнос. Но тут, в кармане между корпусами, все медяшки мира и все адмиралы были заменены одной абсолютной идеей: Дотянуть.
Паузы между авралами — это время, чтобы смыть с лица соль, а с рук — тонкую корку отработанных проклятий. В теплой воде — когда доберешься до умывальника — солидол превращался в хитрого пятнистого зверя: ты его трешь хозяйственным мылом, он рычит, размазывается, но остается. Въедается в поры. И чем чернее становилась кожа, тем спокойнее было внутри. Будто панцирь растет не снаружи, а изнутри нарастает сила под названием «дотерплю».
Годки-созерцатели, глядя на мою новую комплектацию «Человек-Мазут», стали обходить меня по дуге, как суеверный народ обходит проклятое место. Кто-то давал короткие советы, в которых было больше заботы, чем слов: — Галицы — двойные бери в следующий раз. — Подтёсывай ноготь, не даст проволоке зайти под мясо. — Не торопись, когда кричат «быстрее». Флот подождет. Это и есть Евангелие от БЧ-2: написано гвоздями, мазутом и тремя фразами.
Когда марафон закончился, я спустился вниз, сел на нижнюю палубу пятого отсека, свесив ноги в трюм, и почувствовал, как в сапогах плещется теплая вода — подарок из шпигата. Из меня капало всё: вода, пот, нигрол и, кажется, чуточку души. Я потрогал рукав — он не гнулся. Потрогал лицо — оно было не мое. Чужое, жесткое.
Я поднялся, отжал рукавицы и по привычке посмотрел вверх — туда, где когда-то искал адмиральский глаз пылинку. Теперь мне было всё равно. Моя персональная комиссия сидела в кармане между корпусами и называлась «вьюшка». Экзамен принимал стальной трос. И в небесном табеле напротив графы «Результат зачета» огненными буквами проступило: «ИНИЦИИРОВАН».
Впрочем, мою «карасёвку» никто не отменял. Пафос пафосом, а палуба сама себя не помоет. Теперь нужно было вставать, брать «обрез» (ведро) и драить средний проход с мылом, ибо швартовые команды проследовали к себе в отсеки, оставляя за собой черные, жирные следы от каблуков, нигрола, ржавчины и выполненного долга...
(Продолжение следует)