Институт российских мировых судей был учрежден в ходе судебной реформы, затеянной императором Александром II. В 1864-м году такие суды появились во всех местах империи и предназначались они для разбора «маловажных» уголовных и гражданских дел, став низшей судебной инстанцией, предназначавшейся для освобождения окружных судов от рассмотрения дел, не требовавших долгого профессионального следствия, сложных экспертиз и прочих юридических процедур.
Мировых судей выбирали голосованием земского собрания из местных жителей вне зависимости от сословной принадлежности. Наличие специального юридического образования было не обязательно, поскольку главным требованием, предъявляемым к судьям, была их личная порядочность и здравый смысл, подкрепленные независимостью от местных администраций. Кандидатами на должность мировых судей становились люди, пользовавшиеся должной репутацией и обладавшие недвижимым имуществом, обладание которым являлось гарантией материальной независимости судьи. Чтобы быть избранным в Коломенском уезде, претендент должен был иметь в сельской местности недвижимости не менее чем на 6-ть тысяч рублей или на 3 тысячи в городе. Избирали мировых судей на три года, и местная администрация не могла уволить их от должности, кроме тех случаев, когда судьи были уличаемы по суду как уголовные преступники. Свои решения мировые судьи принимали единолично, опираясь собственную рассудительность, жизненный опыт и хорошее знание местных условий.
Для России всё это было ново, необычно, любопытно, а потому газетчики той поры так и вились возле камер мировых судей (так назывались служебные офисы мирового суда), пытаясь откопать какую-нибудь «местную сенсацию», и, надо отдать им должное, порою им это удавалось.
***
Весной 1868-го года, коломенский собственный корреспондент газеты «Современные Известия», издававшейся в Москве коломенским уроженцем, Никитой Петровичем Гиляровым-Платоновым, стал свидетелем того, как в камере мирового судьи 2-го участка Коломенского уезда разбиралось дело о конфликте, возникшем в селе Коростели.
Крестьянин этого села, шестидесятитрехлетний старик Кузьма Алексеев, придя к судье, пал тому в ноги, прося спасти и защитить его:
- Уйми старосту, ваше благородие! Озорует он, спасу нет – давеча вот по носу меня кулаком хватил, инда кровь хлынула!
Судья велел Алексееву подняться и рассказать, что такое с ним случилось.
- Дык, вишь ты, как дело-то было, - пустился в пространное объяснение Кузьма: – Шел я это в село Верховлян, а со мною бабы были наши, коростельские: Пелагея Тимофеева да Авдотья Иванова. Ну, значить, идем мы, идем себе, а дорогой нагоняет нас староста, Ефим Иванов, и кричит: «Постой-ка, Кузьма!». Нагнал он нас и говорит мне: «Возвращайся, так твою и раз эдак, немедля домой», да и с теми словами, хвать меня за шиворот. Я стал пятиться, хотел ослобониться, спрашиваю: « Зачем мне вертаться?». А он мне орет: « Как зачем! Людей портить знаешь зачем, а теперь не знаешь!??» Да кык саданет мне в рыло кулачищем, так кровь и полилась носом! Куда же мне тут сопротивляться? Пошел с ним. Вернулись мы в село, привел он меня в свою избу. Вошли. А там сына его, Миколашку, бьет родимец. Тут Ефим мне опять дал кулаком в шею и говорит: « Кланяйся, да проси у Миколахи прощения!» - «Да на что мне кланяться?» - спрашиваю, а он, как учнет меня снова бить, да силком меня и принудил. Кланялся я его сыну бессчетно и невесть за что. И с той поры деревенские мне, ваше благородие, проходу не дают – Ефим слух пустил, что я колдун, и теперь мне кричат: «Кузька колдун! Кузька колдун!».
Свой рассказ Алексеев закончил словами:
- Ваше благородие, уймите старосту – от него все идет!
После чего поклонился в пояс, коснувшись рукой пола, как в церкви перед иконой.
Выслушав это показание, судья объявил Алексееву день, когда он должен будет явиться в суд для разбирательства, и отпустил его домой.
***
Когда пришло назначенное время, в камеру мирового судьи явился истец – Кузьма Алексеев, и вызванные повестками ответчик – староста села Коростели Ефим Иванов, а так же свидетели – крестьянки Пелагея Тимофеева, Авдотья Иванова, крестьяне Иван Лаврентьев, Иван Иванов и Петр Иванов.
Рассмотрение было начато с повторного пересказа Алексеевым всех тех обид, которые ему пришлось претерпеть от Ефима Иванова и односельчан, считавших его чародеем. Потом судья стал опрашивать свидетелей, и Пелагея Тимофеева показала следующее:
- Идем мы, кормилец, с Авдотьей в Костомарову деревню, а с нами Кузьма шел. Нагнал нас на дороге Ефим, и велел Кузьме воротиться домой. Кузьма заупрямился, а староста взял его за воротник и повел за собой.
- Колдуном он его называл? - спросил судья.
- Колдуном? – переспросила свидетельница, и чуть подумав, обрадовано подтвердила: - А как же! Колдуном-то зовут его все. Это из-за Ефимова сына и за другое всякое.
- Что же с сыном-то старостиным? Чем он болен? – поинтересовался судья.
- Миколашка-то? – переспросила Пелагея, и опять чуть помедлила, подумав о чем-то, вроде припоминая, и снова затараторила скороговоркой: - Ой, болен, как есть, наскрозь болен! И посмотреть-то на того-то Миколашку, жалости подобно – кричит он, сердешный, день-деньской. Кричит, и все какого-то Кузьку взывает. Слушаешь, инда все сердце изноет!
- Какого же он Кузьку зовет?
- А не знаю, кормилец! Чего не знаю, того не скажу, врать не буду. Он, Миколашка-то, по отчеству того Кузьму не называет. – отвечала Пелагея.
На том её допрос и закончился.
Следующим давал показания свидетель Иван Иванов:
- Ноне по лету старостин сын Миколашка, годов ему 12-ть, стал больно кричать. – рассказывал он не спеша и обстоятельно: - Уж Ефим и его баба, ну всё пробовали, ничего толку. Наши бабы и хомут на Миколашку надевали - вернейшее средство в таких случаях - но и то не помогло. Не унялся Миколашка и после хомута, кричит все благим матом: «Кузька! Кузька!!». Водили его в Щурово, к тамошней знахарке, спрашивали: « Что за притча такая?», она-то и сказала: « У вас в селе «дурной человек» имеется.
– Скажите, - обратился к свидетелю судья: – заставляли ли староста Иванов Кузьму Алексеева просить прощение у своего сына Николая?
- Как же, ваше благородие, заставлял.
- Бил ли староста Кузьму?
- Доподлинно не скажу, ваше благородие – сам не видел.
После Ивана Иванова, вызван был Петр Иванов, который поведал о событиях в Кростылях так:
- Кузьма кланялся Миколашке в ноги, это точно, я сам видел. А делать этак ему староста велел, Кузьме-то. Бранит он, Ефим то-есть, Кузьку. Бранит всячески, это точно, непристойными его словами обзывает, и ещё колдуном.
Сказав это, Петр Иванов ненадолго призадумался, а потом уже сам спросил судью:
- Так что же это, ваше благородие, выходит Кузьма-то наш, и не колдун вовсе? Хм! Только вот ведь с коровой-то как быть-судить?
- Какой коровой? – не понял судья.
- Да моей, ваше благородие, коровой, – быстро заговорил свидетель: - Ноне по весне корова моя вышла такая гладкая, да кругленькая, смотреть было любо-дорого! Кузьма возьми, да и похвали её. Опосля мы, по дурости своей, стали брать у него помои. И что же, сударь, сделалось? Корова-то стала худеть да хиреть, а скоро совсем зачахла, так и пришлось её зарезать.
Судья не нашелся, что ответить на этот вопрос Иванова, а потому почел за благо вызвать следующую свидетельницу, Авдотью Иванову, но ничего нового от неё не услыхал – показания Ивановой не очень рознились с теми, что дали предыдущие свидетели.
***
Покончив с опросом свидетелей, мировой судья обратился к тяжущимся, с таким предложением:
- Вы бы помирились, право! Дело-то пустое. Ведь колдунов не бывало на свете прежде, нету их и сейчас. Суеверие это все одно. Ты вот Ефим Иванов драться не имеешь права и обзываться. Того закон не велит. Так, что миритесь, или я решение на вас напишу!
Услыхав это обращение, Ефим Иванов насупился и обидчиво произнес:
- Эт чо же? Как же это прикажите понимать – колдунов, вишь ты нет, и не было?!! Наши деды и отцы…. Ты, ваше благородие, того, это самое которого: чем злодея покрывать, да законами стращать, лучше своею властью, от государя тебе даденой для пользы дела, не вели Кузьке колдовать. Ты накажи, накажи ему накрепко, чтоб он не смел людей более портить, и скотину, чтобы тоже не губил! А то, глядикося, новости какие – колдунов нету!
Пока судья, пораженный этим выпадом, подбирал слова для достойного ответа, в разговор ввязался Кузьма, испугавшийся того, что его официально признают колдуном:
- Ваше благородие, вы не слушайте Ефима! Лета мои уже старые, еле-еле кормлюсь – куда мне колдовать-то! Скоро уж ответ держать за все грехи, пусть другие душу продают… Взыщи, кормилец, с него по закону.
Судья, уверившись, что плетью обуха не перешибешь, решил не спорить и не убеждать, а просто написал приговор: «Ефима Иванова, за нанесение обиды действием и клевету, приговаривается к аресту на один месяц. Вместе с тем, полагаю сообщить о принятии мер к прекращению суеверия местному приходскому священнику».
После объявления приговора, выходя из камеры мирового судьи, корреспондент «Современных Известий» увидал, как неподалеку в толпе мужиков стоял Петр Иванов, и что-то рассказывал, размахивая руками. Когда писавший под псевдонимом «Туземец» автор проходил мимо, до него долетела фраза:
- Вот он каков, Кузька-то наш! Он и мирового судью - ученого человека благородных кровей - сумел, вражья сила, приворожить своим чародейством. Тот и вынес приговор к его пользе - засадил Ефима на месяц.