Соседки шутили, что Тоня сыновей рожала, словно семечки щёлкала. Одного за другим, один другого краше, на радость всей родне мужниной. Радость-то радость, но только больно у неё в душе, что огонёк надежды погас с третьим сынишкой. Гонит от себя грешные мысли - вроде как совестно горевать, когда дети здоровые растут... Люльку качает, глядит в окошко, а там соседка Зоя с дочками своими по улице идёт.
Две девки, как маковки, цветочки полевые. Платьишки наглажены, банты белые. И Зоя важная такая, как царица идёт, хоть и мужик у ней пьёт днями и ночами, еще и дерётся. Тоня позавидует, вздохнёт украдкой и дальше пелёнки стирает. Она бы тоже дочурке своей и наряды самые лучшие бы шила и гуляла с ней по всей деревне, чтобы все видели, какая она счастливая...
Вроде и всё ладно в жизни, а всё равно, сердце не на месте у Тони. Три сына выросли, старший в город подался, инженером стал, приезжает дай бог раз в год, гостинцев привезёт и скорее назад. Жена у него уж больно норовистая попалась, сама не едет и мужа надолго не пускает. Может и надо так - будет знать мужик, что не забалуешь.
Средний в военкомате служит, очень строгий, даже матери с отцом перечит, везде командует, аж сказать чего лишнего страшно, только настроение испортишь всем. Как еще невестка терпит это? Но и эта, тоже свёкров не жалует, может думает они её мужа таким воспитали, не слишком довольная. Да только разве Тоня сыну чего говорила, или Фёдор? Рос как все, с грязными пятками по деревьям лазал, да горланил с забора...
А младший... младший Генка был большой головной болью женщины. К выпивке пристрастился еще с молоду. Откуда такая напасть? Ни отец, ни мать сильно не налегали на водку никогда, а этот, словно сын алкоголика, прости господи... То с трактора слезть не хотел, пока не выгонят, орал на всё село, то в клубе до утра пляшет как дурак, всем на потеху. А на днях, зачастил к соседу, самогон по новому способу сделанный, у соседа пробует. Перед соседями прям стыд берёт.
Тоня и так, и сяк его пыталась на путь верный привести, все бестолку. Ругала, плакала, лупить пыталась - всё мимо. Жаль парня, так-то добрый он, единственный, кто с ней ласково говорит, иной раз находит добрые слова, но только когда трезвый... Редко стало быть...
Фёдор, муж её, тоже - считай тот, с кем душа должна отогреться, особенно под старость лет - руками только машет да орёт, если что не так. Слова хорошего от него не услышишь, только "жрать давай", да "штаны куда мои дела". Всю жизнь такой был, куда только глаза глядели её... Совсем внутри всё высохло у Тони, как трава придорожная в жаркий зной.
Однажды с Геной скандал очередной случился, сильный... Шёл пьяный ночью, да свалился возле ворот соседских, хорошо, еще тепло на улице было. Соседка живо растрепала по округе, что опять этот пьяница выкинул дурость, чуть ли не штаны намочил... Фёдор такого не вытерпел, сына великовозрастного отлупил, обругал, велел идти на все четыре стороны. Тоня, когда буря утихла, придумала выход.
-Ты, сынок, езжай в район, там грузчиком можно подработать, общежитие дадут, я Лиду, кладовщицу знакомую попрошу подсобить. Нечего отцу глаза мозолить... На выходные явишься погостить...
Сказала так Тоня, а потом не рада была - пропал Генка, ни слуху, ни духу целый месяц - ездила искать сына, бесполезно, как в воду канул... Столько ночей бессонных провела, столько слёз выплакала, чай сын родной, кровиночка... Чего только не думала, либо в милиции, либо и того хуже.
Спустя месяц заявился Гена - похудел, будто повзрослел, но глаза ясные, видно, что уже недельки две трезвый ходит. Протиснулся несмело в дом, а оказалось не один он, девушка за ним стоит, тонкая, как берёзка, глаза испуганные, платок в руках перебирает, видно, что волнуется сильно. И Генка мнётся, боится в глаза Тоне глядеть.
-Мам, это Оля. Мы жениться будем.
Тоня аж поперхнулась. Пригляделась, а одёжка на девке старенькая, но чистенькая, сама бледная, ручки в царапинах, красные. Видать, работы не боялась с детства. Стала Тоня по знакомым спрашивать, что еще за "красоту" привёл в дом сынок, как бы пройдохой не оказалась, еще вынесет из дому остатки добра...
А как узнала, так расстроилась совсем - сирота она круглая, бездомная считай... Мать померла, когда девчонка совсем маленькая была, отец спился и замёрз где-то под забором. Воспитывала её тётка родная, да такая злая была, не приведи господь. И кормила объедками, и била, и заставляла работать с утра до ночи. А чуть подросла, выгнала бедолагу, сказала - живи как хочешь.
Оля в общежитии при ферме ютилась, коров доила, телят поила. Там каким-то образом непонятным с Генкой и встретились. Шут его знает, что сынок там забыл, может пил с местными...
К слову сказать, как вернулся домой, Гена ни рюмки не выпил, видно боялся, что отец прогонит, а он уже не один, Оля под заборами спать не станет... Да ласковая была, Генку и так сяк хвалила, что сено убрал, что в баню воды натаскал. Парень, словно петушок даже приосанился, на работу постоянную вышел - в туже ферму, где Ольгу подобрал...
Тоня сперва нос воротила, хотя и ни имела ничего против бедолаги. Боялась просто, что ничего путного не выйдет, даже соседке жаловалась, когда корову на пастбище провожала.
-Из такой семьи чего хорошего получится? Матери у девчонки нет, считай, не знает как с детьми быть, отец пьяница, тётка стерва высшей категории. И Генка у нас далеко не сахар. Наплодят голодранцев, мне же и нянчить придётся.
Соседка кивала, а Тоня приняла невестку холодно, что уж тут говорить... Нарочно, показательно посуду за ней перемывала, ворчала, что щи пересолила, что бельё плохо отстирала и развесила как из одного места вытащила...
Оля, главное, молча слушала, вздыхала, головой кивала, мол, какая же я неумелая... А сама к Тоне всё липла, как котёнок, ходила словно хвост. То пирог ей испечёт с капустой, который до безумия любит Антонина. То платок, что Тоня носила ещё девчонкой, заштопает так, что дырочки не видать. То за водой сама сходит, пока свекровь спит.
На днях и вовсе случилось странное - Фёдор, не найдя своих валенок домашних, стал незаслуженно на Тоню кричать, обзывать, мол куда, дура мои валенки засунула? И идёт так словно медведь, хочет по спине жену шлёпнуть. Оля как это увидела, пулей выскочила из чулана, перед Тонькой встала, руки растопырила.
-Не троньте маму! Это я вам хотела добро сделать, поставила сушиться в печурку!
Феде неловко стало, замолчал, вышел из дому, Тоня аж рот раскрыла, в горле что-то подкатило и растёт, до боли душу разрывая, еле сдержалась, чтобы не зарыдать. Сама не поняла это чувство непонятное, словно внутри семечка какая согрелась и стала лепесточки свои первые выпускать, нежные такие, хрупкие... Что с этим делать пока и не знала...
Сперва удивлялась сильно этим чувствам, а потом не заметила, как оттаивать стала. Сидят они вечером на крылечке, солнышко садится, все дела переделали. Вдвоём-то быстро спорится всё... Оля ей волосы расчёсывает, густые ещё они у Тони, только с сединой... Искренне, как ребёнок удивляется Оля, рукой по голове проводит.
- Мам... А у вас косы какие красивые были, наверное... Аж в руке не умещаются в обхват...
Тоня аж вздрогнула. «Мам»...
Её никто мамой не звал, кроме как по делу. "Мам дай есть, мам запри за мной", сыновья это не дочки... Если и обнимут, то на бегу. А тут эта чужая девка, сирота, которой никто слова доброго не сказал, сидит и по голове гладит, как маленькую. И смотрит на неё такими глазами, будто Тоня самая главная в её жизни, будто солнце она, а не сердитая тётка с вечно недовольным лицом...
Как раз, в то время, когда стала Тоня на Ольгу поглядывать другими глазами, соседка Зоя прибежала хвастаться. Старшая дочь её замуж вышла за городского, тот квартиру им купил, машину подарил. Зоя аж светится вся, чай пьёт у Тони на кухне, не может скрыть надменности в голосе, еще и усмехается...
- Генка-то твой, слышала, подобрал кого-то с фермы? Ну да, где уж нам, убогим, за городскими угнаться... Бери, что дают, как говорится...
И захохотала на весь дом... Тоня глянула на Олю. А та в уголке притихла, чашку в руках держит, голову опустила, чтоб никто не видел, как слёзы навернулись от обиды. И тут Тоню словно прорвало... Не сказать чтоб разозлилась, а будто пелена с глаз упала разом. Спокойно так, но жёстко ответ соседке дала.
-Ты, Зоя, попридержи язык-то. Оля мне родней иной дочери будет. Ты на своих налюбуйся, а мою не трожь. Она добрее всех ваших городских, вместе взятых. И душа у ней золотая.
Зоя рот раскрыла, да так и захлопнула. Подавилась чаем, откашлялась и недовольно поглядывая на соседку, засобиралась домой. Оля аж растерялась, в комочек сжалась, не знает как быть...
А вечером Тоня замесила тесто на пироги, глянула в окно как Оля в огороде копается, картошку окучивает, спину не разгибает, хоть и жара. Платок съехал, волосы мокрые от пота. В сердце тепло разлилось от чувства странного - до ужаса стало жаль эту девочку, словно частичку свою... Головой покачала Тоня, на крыльцо вышла, крикнула:
-Оль, иди-ка сюда, хватит горбатиться. Вон квас в погребе возьми, отдохни уже.
Оля подняла голову, улыбнулась робко, побежала к дому, хочет пройти внутрь. А Тоня встала на пороге, да как обняла её, прижала к себе крепко-крепко, как родную. И почувствовала вдруг, что сердце, которое болело все эти годы, отпустило. Нет в нём больше пустоты. Вот она, дочь-то её, самая лучшая и родная... И Оля ей эту дочернюю любовь сполна вернула, да с лихвой.
- Мам, а чего вы?
-Ничего, доченька. Радуюсь я. Глупая была, долго голова моя соображала. Прости уж дурочку такую.
Оля в плечо ей уткнулась, плечи вздрагивают, не то смеётся, не то плачет.
Вечером Фёдор пришёл с работы злой, как чёрт. Как обычно, калоши раскидал у входа, развалился, словно барин у стола. Ни здравствуйте вам, ни чего.
-Бабы, где ужин?! Давайте живо, на стол мечите. Развелось вас тут, а толку нет...
Тоня, до этого вяло на слова такие отвечала или молча мужу угождала, в этот раз встала перед ним, руки в боки. Глаза горят. Не узнать её, словно помолодела.
-Ты, Фёдор, это... давакай помягче. У нас теперь дочь живет. Обидишь, со свету сживу. Понял?
Фёдор аж поперхнулся, хотел рявкнуть, да глянул на Олю, та стоит за Тониной спиной, глазами хлопает, а сама тоненькая такая, беззащитная такая. Неожиданно для себя вздохнул, нехотя ногу с лавки снял, что-то бурчать под нос стал.
-Ладно... Давайте уж жрать-то, Христа ради.
А сам всё с удивлением на жену смотрит, словно впервые видит...
Сели ужинать. Оля щи разливает, Тоня ей подкладывает, Фёдор молчит, только ложкой гремит. А за окном смеркается, петух орет где-то далеко, корова в сарае мычит, просит подоить её. Генка должен скоро приехать с работы - трезвый, важный такой - как никак женатый человек теперь, при деле. И так тепло на душе у Тони, так светло, будто не тридцать лет в избе прожила, а только сегодня дом у ней появился...