В феврале 1935 года на стол Молотова легло очередное письмо из Ленинграда. Председатель Совнаркома пробежал глазами первые строки, поморщился и размашисто написал наискосок: «Т. Сталину. Сегодня СНК получил новое чепуховое письмо академика Павлова».
В том письме восьмидесятипятилетний старик требовал вернуть из ссылки незнакомых ему людей и называл советскую власть «режимом террора».
Любого другого за такие слова ждала бы высшая мера, но Павлов не был «любым другим».
Слово «чепуховое» стоит оценить отдельно. Молотов, человек расчётливый, слов на ветер не бросал. Назвать чепухой письмо нобелевского лауреата, члена ста тридцати академий и научных обществ, человека, которого Герберт Уэллс окрестил «звездой, освещающей мир», он мог себе позволить только в записке Сталину, лично, на ухо.
И на этом вся храбрость Молотова заканчивалась, потому что ответ Павлову писался совсем в другом тоне (уважительном, само собой). Сталин же записку прочёл и промолчал.
Но кто же был этот старик, которому позволялось ТАК разговаривать с властью?
Читатель, надеюсь, простит мне долгое отступление назад, потому что без него ничего не понять.
Рязань, 1849 год. В семье священника Петра Дмитриевича Павлова родился первенец Иван. Дед был священник, прадед был священник, и судьба мальчика была предрешена заранее. Духовное училище, потом семинария, а там и приход.
Мать, Варвара Ивановна, тоже из священнического рода, тянула десятерых детей (каково это, не объяснять). Отец служил сначала на бедном приходе, потом выбился в настоятели. В доме пахло ладаном и щами, денег было негусто, зато книг хватало.
И вот тут-то случилось то, что перевернуло жизнь молодого семинариста. На последнем курсе в руки ему попалась тоненькая книжка профессора Ивана Сеченова «Рефлексы головного мозга». Потом Павлов говорил, что прочёл её за ночь и к утру знал, чему посвятит жизнь.
Семинарию он бросил (родители были в ужасе), уехал в Петербург и в 1870 году поступил на юридический факультет университета. На медицинский поповичей не принимали. Через семнадцать дней перевёлся на естественное отделение физмата.
Не скрою от читателя, что следующие пятнадцать лет жизни будущего нобелевского лауреата вспоминать невесело. Денег не было совсем. Бывало, он забывал поесть, потому что голова была занята опытами. Его учитель, маститый клиницист Боткин, приглашал работать в свою лабораторию, и Павлов пропадал там сутками.
А потом появилась Серафима.
Серафима Васильевна Карчевская, слушательница Педагогических курсов, была девушкой весёлой и практичной, да ещё хорошенькой. Познакомились они в конце семидесятых на литературном вечере, посвящённом Шекспиру. Павлов вызвался проводить её до дому.
«О чём ты молишься?» - спросил он во время венчания в 1881 году.
Серафима подняла голову от молитвенника.
«О твоём счастье», - ответила она тихо.
Венчались в Ростове-на-Дону, у сестры невесты. Денег на свадьбу у жениха не нашлось, платили родственники Серафимы. На обратный билет до Петербурга тоже не хватило. Молодая жена вздохнула, достала кошелёк и взяла семейный бюджет в свои руки. Навсегда.
Серафима Васильевна позже вспоминала, что им «не хватало денег, чтобы купить мебель, кухонную, столовую и чайную посуду». Жили в складчину, с братом и подругой, в тесной квартире. Потом не стало первенца, а через год и второго малолетнего сына. Серафима тяжело заболела. Боткин её выходил, и не столько лекарствами, сколько разговором, заявив, что такое поведение «недостойно жены великого физиолога» (Боткин умел лечить словом).
Но до «великого физиолога» было ещё далеко. Павлов оперировал подопытных собак и накладывал хирургические фистулы, изучая, как желудок выделяет сок ещё до того, как пища попадает внутрь.
Он оперировал обеими руками одновременно (левша от рождения, натренировался до виртуозности). За десять лет он, по сути, создал новую науку, физиологию пищеварения. А в 1904 году, когда ему было уже пятьдесят пять, получил Нобелевскую премию. Первый русский учёный, удостоенный такой чести.
Говорили, что сам Альфред Нобель, впечатлённый работами Павлова, специально прописал в уставе премии награждение не только медиков, но и физиологов. Так это или нет, но ещё в 1893 году Нобель пожертвовал Петербургскому институту экспериментальной медицины крупную сумму именно тогда, когда Павлов возглавлял его физиологический отдел (что для шведского промышленника было жестом редким).
Вот тут-то и начинается самое интересное. Потому что характер у нобелевского лауреата был такой, что ни одна власть не могла чувствовать себя с ним спокойно.
В 1905 году, когда коллеги-профессора робко перешёптывались о реформах, Павлов сказал открыто, при всех:
«На троне сидит вырожденец. Только революция может спасти Россию!»
По воспоминаниям Григорьяна, автора книги «Иван Петрович Павлов. Учёный. Гражданин. Гуманист», Павлов ругал Николая II так, что слушателям делалось неловко. В 1917-м, когда к власти пришёл Керенский, физиолог не стал мягче.
«Паршивый адвокатишка! Такая сопля во главе государства, он же загубит всё!»
Добавлю от себя, что большевики от Павлова получили куда больше, чем царь и Керенский вместе взятые. Один из его друзей вспоминал, что Павлов «говорил постоянно о гибели родины, враждебно и недоверчиво относился к большевикам, открыто выражая своё неудовольствие к различным их мероприятиям».
В 1920 году Павлов подал в Совнарком прошение об эмиграции. Писал, что считает «проделываемый над Россией социальный опыт обречённым на неудачу» и что ему «безотступно гнетёт эта мысль».
Уехать ему не дали. Зато уже в январе 1921 года вышло постановление Совнаркома, какого ещё не бывало, за подписью самого Ленина. Оно предписывало «в кратчайший срок создать наиболее благоприятные условия для обеспечения научной работы академика Павлова и его сотрудников».
Случай для тех лет неслыханный. Большинство учёных находилось под надзором, а этому выписали охранную грамоту.
Но вот какая штука. Читатель, вероятно, полагает, что Павлов после этого притих и стал лоялен. Ничуть.
Ему построили институт в Колтушах под Ленинградом (целый научный городок!), выделяли деньги, которых он сам пугался, к каждому юбилею преподносили крупные суммы. А он ходил по ленинградским улицам, снимал шапку перед каждой церковью и размашисто крестился.
В Бога он, кстати, не верил. Отвечая на анкету архиепископа Кентерберийского в 1936 году, Павлов написал прямо, что не верит в Бога. Но на вопрос «Совместима ли религия с наукой?» ответил утвердительно.
«Многие выдающиеся учёные были верующими, значит, это совместимо».
А по словам тех, кто его знал, крестился он на купола он с одной целью (и не скрывал этого) - раздразнить большевиков.
Раздражать получалось. В декабре 1934 года, после гибели Кирова, когда из Ленинграда начали высылать тысячи людей (особенно представителей старой интеллигенции), Павлов написал Молотову письмо, от которого у председателя Совнаркома, надо полагать, побелели скулы.
«Мы жили и живём под неослабевающим режимом террора и насилия!»
Дальше шло требование вернуть конкретных людей из ссылки, причём некоторых из них Павлов даже не знал лично. Заступался за чужих.
Молотов ответил словами об «успешно строящемся бесклассовом социалистическом обществе» и «освобождённом труде». Но часть высланных вернули. Агранов, заместитель наркома внутренних дел, составил справку, из которой следовало, что такому-то разрешено проживание в Ленинграде, такому-то высылка отменена.
За каждым возвращённым стояли десятки невозвращённых, а Павлов продолжал писать, Молотов пересылал копии Сталину, а Сталин молчал.
Теперь, читатель, самое время ответить на вопрос, вынесенный в заголовок: как ему это удавалось? Почему его не тронули?
Ответ прост и циничен. Павлов был нужен. Нужен как витрина.
К середине тридцатых его имя стало визитной карточкой советской науки на весь мир. В августе 1935 года в Ленинграде, Москве и Колтушах прошёл XV Международный конгресс физиологов. На проведение выделили два миллиона рублей. Многие западные учёные не хотели ехать в страну, где раскручивался маховик репрессий, но получив личное приглашение от Павлова, меняли решение.
Восьмидесятипятилетний старик открывал конгресс в Таврическом дворце, и физиологи всего мира присвоили ему звание "princeps physiologorum mundi", «старейшина физиологов мира». Ни один биолог ни до, ни после него такой чести не удостаивался.
Тронуть Павлова означало потерять всё это разом. Нобелевский лауреат и член ста тридцати академий и научных обществ. Арестуй его, и завтра все газеты мира выйдут с заголовками, которые похоронят советскую науку навсегда.
А Сталин, при всей своей жестокости, умел считать. Учение Павлова об условных рефлексах уже включили в официальный идеологический канон (что-то вроде «вице-марксизма по вопросам физиологии мозга», как потом скажут историки). Убрать автора канона было бы глупо даже по меркам тридцатых.
Павлов до «большого террора» не дожил. Зимой 1936 года он подхватил пневмонию. Говорят, что нервное потрясение после внезапного ухода сына Всеволода подорвало его силы.
27 февраля 1936 года, чувствуя, что уходит, он велел собрать у постели учеников. И, слабея с каждым часом, диктовал им последние наблюдения, что чувствует учёный в свои финальные часы.
Когда в квартиру постучался посторонний посетитель, его тихо спровадили.
«Академик Павлов занят. Он уходит».
Газета Рокфеллеровского фонда в Нью-Йорке откликнулась кратко.
«Умер последний свободный гражданин России».
А через четырнадцать лет, в 1950 году, советская власть устроила «Павловскую сессию» Академии наук.
Именем покойного академика, который всю жизнь ненавидел насилие над мыслью, его собственных учеников (Орбели и Анохина в первую очередь) обвинили в «попрании павловского учения» и подвергли гонениям.
Сталину, как заметил один мемуарист, в учении Павлова нравилась формула «стимул - реакция», позволяющая рассматривать человека как автомат, поведением которого можно управлять.
Живому Павлову он бы такого не позволил, а мумия возражать не могла.