Вечер пятницы пах жареной курицей с розмарином и долгожданной тишиной. Я сбросила туфли, которые за день превратились в испанские сапоги, и выдохнула. Работа в банке — это когда к концу дня ты ненавидишь даже цифру «восемь», потому что она похожа на бесконечный цикл отчетов.
Наполнив бокал терпким красным, я приготовилась к свиданию с сериалом. Но у судьбы (или у моей кухни) были другие планы. С тихим, почти незаметным «плюх» в мое вино приземлился десантник.
Муха. Обыкновенная, комнатная, явно не рассчитавшая траекторию полета над хмельным озером.
Любая «нормальная» женщина вскрикнула бы, вылила вино и пошла мыть бокал с хлоркой. Но я — из тех, кто в детстве строил госпиталь для кузнечиков. Я достала мушку кончиком пальца. Она выглядела жалко: слипшиеся крылья, лапки врастопырь, полная дезориентация в пространстве.
— Ну что, подруга, не рассчитала градус? — пробормотала я, бережно перекладывая её на бумажную салфетку под свет кухонной лампы.
Я не брезгливая. Жизнь в однокомнатной квартире с котом-эгоистом приучает к философскому отношению к микробам. Я наблюдала, как мушка смешно потирает лапками голову, словно пытаясь вспомнить, где она находится и почему мир вокруг так подозрительно пахнет виноградом.
Я сделала глоток из того же бокала (не пропадать же добру) и поняла, что шоу только начинается.
Через десять минут реанимация завершилась успехом. Муха обсохла, расправила крылья и... взлетела. Но это был не полет гордого насекомого, а траектория сбитого «Мессершмитта».
Видать, бедняга успела приложиться к Каберне от души. Её несло вправо, заносило на поворотах, она с глухим звуком врезалась в холодильник, сползала по нему вниз, снова взлетала и с размаху атаковала хлебницу.
— Эй, осторожнее! У меня там еще люстра не мытая, не зашибись! — смеялась я, подливая себе вина.
Зрелище было эпическим. Муха описывала такие пируэты, каким позавидовали бы пилоты высшего пилотажа. В какой-то момент она приземлилась прямо на край моей тарелки и замерла, пошатываясь.
«Типичный вечер сильной и независимой женщины», — подумала я, глядя на свою нетрезвую подопечную. Было в этом что-то до боли знакомое. Мы обе работали всю неделю, обе стремились к чему-то яркому и вкусному, и обе в итоге оказались на кухне в слегка разобранном состоянии.
А ведь будь здесь сейчас мужчина... Я представила это во всех красках. Тяжелый шлепок тапка. Скомканная салфетка. «Фу, какая гадость, вылей это немедленно!». И всё. Никаких пируэтов, никакой магии спасения, никакого сопереживания маленькой жизни. Мужской мир суров и прагматичен: вредителей уничтожают, вино выливают, порядок восстанавливают.
Но нужен ли мне этот порядок ценой чьей-то маленькой жизни?
Утром я первым делом пошла на кухню. Голова была на удивление светлой, чего нельзя было сказать о моей гостье. Я обнаружила её на подоконнике. Она сидела неподвижно, сложив крылышки, и, кажется, мучилась от экзистенциального кризиса.
— Привет, Глэдис, — официально нарекла я муху. — Как самочувствие? Сушит?
Я налила в пластиковую крышечку немного чистой воды и положила рядом крохотную крупинку сахара — на опохмел. Глэдис не заставила себя ждать. Она деловито подползла к воде, и мне показалось, что я слышу её благодарный вздох.
Я пила свой утренний кофе, глядя, как муха приходит в себя. За окном спешили на работу люди, сигналили машины, кто-то с кем-то спорил. А у нас тут был свой микромир милосердия.
Мне тридцать два, у меня отличная карьера, квартира в ипотеке и муха по имени Глэдис, которую я спасла из вина. Могла бы я променять это на «нормальную» жизнь, где мух убивают, а женщины не разговаривают с насекомыми? Возможно. Но в этом одиночестве была такая чистота и такая странная, абсурдная радость, которую не объяснишь ни одному «серьезному мужчине».
Оно мне надо — подстраиваться под чью-то брезгливость и жестокость?
Глэдис, подкрепившись, сделала круг по кухне — на этот раз ровный и уверенный — и вылетела в открытую форточку.
— Заходи, если что, — улыбнулась я. — Но в следующий раз выбирай белое сухое, оно легче идет.
Я закрыла окно и пошла собираться на работу. В конце концов, быть доброй к мухам — это привилегия тех, кто сам себе хозяин.