### История первая. Утро на старице
Будильник ей не нужен. Прокричали вторые петухи, за окном занялся рассвет, и она уже открыла глаза. В доме тихо, только половицы чуть поскрипывают под осторожными шагами. Обувает старые разношенные кеды, накидывает легкую кофту поверх ночной рубашки, берет кружку и узелок с едой. Выходит на крыльцо, и утренний холодок сразу овевает лицо.
Тропинка к старице бежит через огород, мимо смородиновых кустов, с которых свисают тяжелые капли росы, потом ныряет в ивняк. Ветки хлещут по плечам, осыпая прохладной влагой. Роса на траве такая обильная, что через пару минут подол юбки намокает до колен, но она не замечает этого, вся в предвкушении той минуты, когда выйдет к воде.
Старица — это старый рукав реки, давно отделившийся от основного русла. Вода здесь стоит темная, зеркальная, неподвижная. Вековые ивы склонились к самой глади, и кажется, будто они шепчутся о чем-то с водомерками, скользящими по поверхности. Она садится на корягу, выбеленную солнцем и дождями, ту самую, на которой сидела еще её мать, а может, и бабка. Дерево отполировано множеством рук до блеска.
Она разворачивает узелок: пара картофелин в мундире, ломоть ржаного хлеба, посыпанный крупной солью, зеленое яблоко из своего сада. Наливает в кружку чай из термоса, заваренный на смородиновом листе, и замирает. Ест она не спеша, смакуя каждый кусок, но главное блюдо этого утра — тишина. Слушает, как сонно вздыхает рыба, высовываясь за воздухом, как первые птицы неуверенно пробуют голоса, настраиваясь на новый день. Влага от реки поднимается легким туманом, окутывает плечи, лижет пятки, сливается с сединой в волосах, делая её саму частью этого тумана, этого утра.
В эти минуты она чувствует себя не просто женщиной, не просто матерью или бабушкой, а чем-то большим. Частью древнего круговорота, который был здесь задолго до появления деревни и останется после того, как избы сгниют и уйдут в землю. Вода для неё — исповедница. Она помнит её девчонкой, что тайком курила здесь с подружками. Помнит её молодой матерью, полоскавшей пеленки. Помнит её вдовой, приходившей сюда выплакать горе. Вода молчала тогда, молчит и сейчас, принимая всё.
Напившись чаю, она разувается, подворачивает подол и заходит в воду по щиколотку, потом по колено. Холод пробирает до мурашек, перехватывает дыхание, но это сладкий холод, очищающий. Она зачерпывает воду ладонями, моет лицо. Кожа после этого долго хранит ощущение свежести, каждая морщинка, кажется, разглаживается, напитываясь живительной силой. Постояв так, глядя на свое искаженное легкой рябью отражение, она чувствует, как внутри разливается покой. Вода словно забирает все тревоги, что могли накопиться за вчерашний день.
Посидев на коряге еще немного, уже просто глядя на воду и не думая ни о чем, она поднимается. Солнце уже поднялось выше, роса на траве начинает высыхать, и птицы заливаются вовсю. Пора домой, к делам: корова ждет, куры, огород. Но внутри теперь живет этот утренний покой, этот гладкий, как старица, мирок, который она унесла в себе. И завтра она придет снова.
### История вторая. Полдень у пруда
Солнце в зените, висит над деревней раскаленным ядром, и воздух плавится от зноя. Вся живность попряталась: куры зарылись в пыль под крыльцом, собака залезла в будку и тяжело дышит, высунув язык, даже воробьи не чирикают. В избах ставни закрыты наглухо, чтобы хоть немного сохранить прохладу. Но она не может сидеть в душном доме. Её тянет туда, в лес, к пруду.
Она надевает легкое ситцевое платье в мелкий цветочек, берет старое ватное одеяло, свернутое в рулон, и недочитанную книгу, хотя прекрасно знает, что читать в этот час не получится. Слишком хорошо будет на пруду, слишком сладко станет глазам от безделья и тишины. Путь лежит через молодой березняк. Здесь уже не так жарко, тени становятся гуще, пахнет нагретой корой и сухой травой. Воздух постепенно меняется, становится влажнее, предвкушая близость воды.
Пруд встречает её абсолютной тишиной и густым запахом тины, кувшинок и чего-то еще, древнего, болотного, но до боли родного. Вода темная, торфяная, из-за этого кажется почти черной у берегов и отливает янтарем на солнце. Такая вода мягкая, шелковистая, в ней тело не мерзнет, а словно обволакивается прохладой.
Она не спешит нырять. Сначала расстилает одеяло на самом берегу, там, где песок перемешан с сухой хвоей и мелкими шишечками. Снимает с головы легкий платок, расправляет плечи, которые затекли от утренней прополки грядок. Кувшинки, важные и белые, как живые стражи, замерли у самого берега, чуть покачиваясь на мелкой волне, которую поднял ветерок.
Она осторожно заходит в воду. Сначала вздрагивает от контраста с раскаленным воздухом — по коже бегут мурашки, дыхание перехватывает. Но она делает шаг, другой, третий, погружаясь все глубже. Вода доходит до колен, до пояса, до груди. Она останавливается. Плавать она не любит, больше стоит по пояс, перебирая руками прохладную гладь, разводя вокруг себя круги. Это её личный источник молодости. Она смотрит на свое отражение, искаженное рябью, и улыбается. Вода не лжет, но и не судит. Она принимает тело таким, какое оно есть — с прожитой жизнью, с натруженными руками, с выступающими венами на ногах, с добрыми, усталыми глазами. Здесь, в воде, она чувствует себя красивой.
Она стоит так долго, пока не начинает слегка зябнуть. Тогда она медленно выходит на берег, вода стекает с неё ручьями, оставляя на коже ощущение чистоты и прохлады. Она садится на одеяло, прислонившись спиной к теплому шершавому стволу сосны. Влажное тело быстро высыхает на легком ветерке, но внутри остается тот приятный холодок. Глаза слипаются под стрекот кузнечиков и жужжание шмелей.
Дремота легкая, пограничная, когда кажется, что спишь и не спишь одновременно. Слышишь, как ветер шевелит листья, как где-то далеко стучит дятел, как вода плещется у берега. В этом полусне приходят самые светлые мысли или не приходят вовсе, а просто есть ощущение полного, абсолютного счастья и единения с миром. Просыпается она сама, без будильника, минут через сорок. Тело отдохнувшее, голова ясная, готовая снова идти домой и хлопотать по хозяйству. В теле появляется та самая приятная усталость, которая бывает только после хорошего, правильного отдыха на природе.
### История третья. Вечер на озере
Озеро за околицей — особенное место. Оно не круглое и не овальное, а вытянутое, с замысловатыми берегами, поросшими камышом и рогозом. Вода в нем чистая, но к вечеру, когда солнце начинает клониться к закату, она наливается густым, тяжелым цветом. Она приходит сюда всегда одна. Не потому, что нелюдима, а потому что вечерняя заря — это таинство, в которое не хочется никого пускать.
Она спускается по тропинке к деревянным мосткам, которые давно уже требуют ремонта, но пока держатся. Садится на край, свешивает ноги, и вода, уже прохладная, ласково лижет её пятки. Рыбачьи лодки, привязанные к кольям, тихо покачиваются у берега, постукивая бортами.
В руках у неё корзинка, прикрытая чистым полотенцем. Там нехитрая вечерняя снедь: пара вареных яиц, огурцы, только что сорванные с грядки, тонкий ломоть сала и горбушка черного хлеба. Ест она не спеша, почти церемонно, глядя, как огромное багровое солнце медленно опускается за дальний лес на том берегу. Небо вокруг него пламенеет, разливая по воде длинные золотые и красные дорожки. Кажется, что можно дотянуться до них рукой.
В эти минуты мысли текут плавно и спокойно, как вода в озере. Вспоминается молодость. Как они с подружками, тайком от родителей, прибегали сюда ночью купаться, пугая друг друга историями про водяного и русалок, которые водятся в камышах. Вспоминается, как учила плавать своих детей. Сына, который боялся воды и визжал, когда она поддерживала его под маленький, дрожащий от страха животик. Дочку, которая, наоборот, сразу пошла ко дну, и пришлось нырять за ней в одежде. Вода помнит всё. Кажется, что каждая легкая волна, набегающая на мостки — это привет из прошлого, от тех, кого уже нет рядом.
Когда солнце касается горизонта, на озере наступает особый час — время вечернего клева. Тишина становится звенящей, напряженной. Слышно, как далеко в камышах тяжело плещется щука, гоняя мальков. Слышно, как квакнет лягушка и тут же замолкнет. Вон у того берега застыли поплавки рыбаков в лодках. Она не рыбачит, никогда не любила этого дела, но она радуется за них, за их терпение и надежду. Ей не нужна добыча. Ей нужна эта красота, это ускользающее тепло, этот переход дня в ночь.
Она замирает на мостках, провожая солнце, пока последний, самый яркий луч не погаснет за лесом, оставив на небе нежные акварельные разводы — розовые, сиреневые, бледно-зеленые. Озеро темнеет на глазах, становится глубоким и таинственным. На том берегу зажигаются первые огоньки в домах. Возвращаться в деревню идти по тропинке в сумерках, но страха нет. Тропинка знакома с детства, каждый корень, каждый камешек. Озеро провожает её тихим плеском воды о берег, словно обещая, что завтра вечер снова будет таким же прекрасным, если она придет.
### История четвертая. Дождь у реки
Утром по радио передавали, что будет ясно и сухо. Она даже белье развесила во дворе. Но природа, как всегда, распорядилась по-своему. К полудню с запада начала наползать тяжелая, сизая туча. Она росла на глазах, закрывая солнце, наливаясь свинцом. В деревне захлопали ставни, забегали куры, поднялся ветер, неся пыль и первые крупные капли.
Люди попрятались по домам, а она лишь улыбнулась, накинула старый прорезиненный плащ, который ещё муж покупал для рыбалки, взяла большой зонт, с которым никогда не расставалась в такую погоду, и вышла за калитку. Не на огород, не в сарай, а в противоположную сторону — к реке.
Дождь застал её уже на высоком берегу, на обрыве, откуда открывается бескрайний вид на излучину. Сначала упали редкие, тяжелые, как горошины, капли. Они оставляли темные круги на пыльной дороге и звонко шлепались по капюшону. А потом небо словно разверзлось, и хлынуло как из ведра. Стена воды обрушилась на землю.
Она не побежала искать укрытия под деревьями. Она встала на самом краю обрыва, глядя, как преображается мир. Река покрылась пузырями, закипела под ударами миллионов капель. Цвет её воды изменился на глазах — с сизого, спокойного, на свинцовый, злой. Ветер трепал ветки прибрежных ив, гнул их до самой земли. Воздух наполнился озоном, свежестью и каким-то первобыным, мощным запахом.
Она откинула капюшон. Сделала это неосознанно. Дождь сразу же обрушился на седые волосы, побежал струйками по лицу, затекал за воротник. И она заплакала. Нет, не от горя. Слезы смешались с дождем, и невозможно было понять, где влага небесная, а где человеческая. Это были слезы очищения, благодарности, восторга. Ей вспомнилось, как в детстве они, деревенские ребятишки, носились под таким же ливнем, подставляя лица потокам, ловя ртом капли. И сейчас она повторила это движение детства — запрокинула голову, открыла рот, и дождь напоил её своей живой, пресной водой.
Она стояла на обрыве, вся мокрая, но странным образом чувствуя небывалый прилив сил. Вода сверху соединялась с водой внизу, и она стояла между ними, как мост, как часть этого великого единения. Смывалась усталость, суета, мелкие обиды, накопившиеся за последние дни. Уходило всё наносное, оставалась только суть — живая женщина под живым дождем у живой реки.
Ливень стих так же внезапно, как и начался. Туча ушла дальше, волоча за собой серую завесу дождя. Из-за её края выглянуло солнце. И тут же всё вокруг засверкало, заискрилось, заиграло мириадами бликов. Каждая травинка, каждый листок на дереве, каждый камешек на дороге отражали свет. А над рекой, от берега до берега, во всю её могучую ширь, встала радуга. Яркая, семицветная, настоящая, одним концом упирающаяся прямо в воду, а другим уходящая в небо. Она вздохнула полной грудью влажный, пряный, пахнущий грозой воздух, поправила мокрый платок на голове и почувствовала себя не просто отдохнувшей, а заново родившейся, помолодевшей на много лет.
### История пятая. На покосе у залива
Покос — это не просто работа, это событие, ритуал, который объединяет всю деревню. Выходят на заливные луга, что тянутся вдоль реки, артелями. Работа тяжелая, до седьмого пота, спина потом ноет, руки гудят, но есть в этом своя, особая радость — радость лада, общего дела на общей земле. Их участок — на самом краю, у залива, где река делает плавный, красивый поворот, огибая мыс.
Пока мужики точат косы, спорят, у кого лезвие лучше, и перетирают деревенские новости, она с другими бабами приходит чуть пораньше. Надо выбрать место для привала, где будут обедать и отдыхать. Они всегда садятся лицом к воде. Это неписаное правило. Чтобы видеть реку, слышать её, чувствовать на лице легкое дуновение ветерка с залива. Вода здесь быстрая, с перекатами, слышно, как она журчит, перемывая круглые голыши на дне.
Косьба начинается с первыми лучами солнца, пока не спала роса и трава мягкая, податливая. Идут стеной, плечом к плечу, мерно взмахивая косами. Звон стали, шелест падающей травы, сдержанные шутки и прибаутки — всё сливается в единую симфонию покоса. Она косариха опытная, у неё и хватка правильная, и размах широкий. Идет ровно, оставляя за собой ровные валки душистой травы. Солнце поднимается выше, припекает спины, пот заливает глаза, но никто не останавливается, пока не дойдут до края делянки.
В обед, когда жара становится нестерпимой, всё затихает. Косы ставят в козлы, мужики уходят к речке умыться, а бабы расстилают скатерти прямо на скошенной траве. Она пахнет так, что голова кругом идет — мятой, донником, клевером, тысячелистником. Из корзин и узелков появляются сало, вареные яйца, лук, редиска, хлеб, крынки с холодным молоком, принесенным из погреба. Едят не спеша, смакуя, перебрасываясь ленивыми, усталыми словами, но все поглядывают на воду.
После обеда — святое дело, искупаться. Мужики уходят за кусты, раздеваются догола и с гиканьем бросаются в воду. Бабы степеннее. Она скидывает сарафан, оставшись в длинной, до пят, ночной рубашке из ситца, которую специально надевает для купания. По-другому здесь не принято, стыдно. И заходит в прохладную воду залива. Течение мягко, но настойчиво обтекает ноги, смывая усталость, пыль, прилипшие былинки. Она плывет недолго, больше любит лежать на спине. Разводит руки в стороны, смотрит в бесконечное, выгоревшее от зноя небо, слушает, как вода ласково шепчет в ушах, затекает в волосы. Чувствуешь себя невесомой, почти птицей, парящей между небом и водой.
Выйдя на берег, она помогает подругам, подает полотенце, поправляет платок на мокрых волосах. Посидев на травке еще немного, чтобы обсохнуть и перевести дух, они снова берутся за косы. Теперь солнце уже не такое злое, работа спорится легче. Вечером, усталая, пропахшая потом, рекой и скошенной травой, она вернется домой, еле доплетется до кровати и заснет крепким, здоровым сном. А в ушах ещё долго, до самого утра, будет стоять этот двойной шум — шелест травы под косой и ласковый плеск залива.
### История шестая. Осень на лесном ручье
Осень — это её время. Летняя жара, которая так изматывает, спала. Комары, эти вечные мучители, исчезли. Лес стоит прозрачный, звонкий, наполненный тишиной и светом. Она идет не к большой воде, где шумно и людно даже в будни, а в самую глубь леса, к маленькому ручью, который они с покойным мужем когда-то расчистили, убрали от коряг и валежника.
Тропинка усыпана листвой — желтой, как лимон, багряной, как старая кровь, оранжевой, как спелая тыква. Под ногами мягкий, шелестящий ковер. Пахнет прелью, грибами и той особой осенней горечью, от которой щемит сердце. Ручей слышен издалека. Летом его журчание заглушала листва, а сейчас, когда лес обнажился, каждый звук слышен отчетливо.
Ручей журчит еле слышно, он стал мельче, обмелел за лето. Вода в нем прозрачная, как слеза, холодная, уже по-осеннему студеная. Она садится на пенек у самой воды, тот самый, на котором они с мужем любили сидеть, глядя на воду. Ручей бежит по разноцветным камешкам, переливаясь на скупом осеннем солнце. Вода так чиста, что в неё можно смотреться, как в зеркало. Видно каждый камешек на дне, каждую затонувшую хвоинку, каждый маленький листик, что принесло течением.
Для неё это место — главное место силы. Здесь хорошо думается о вечном. Листья с кленов и берез падают в воду и уплывают, как маленькие кораблики, кружась в медленном танце. Они уносят с собой всё летнее, нажитое, суетное. Она смотрит на них и думает о том, что всё проходит. И это не грустно, это мудро и правильно.
Она нагибается к ручью, набирает в пригоршни ледяной воды, обжигающей ладони, и пьет. Вода пахнет лесом, прелыми листьями и той самой горечью увядания, которая не печалит, а, наоборот, умиротворяет. Кажется, что вместе с этой водой в неё вливается спокойствие умирающей, засыпающей природы. В такие минуты приходит простое и ясное понимание круговорота жизни. Всему свое время. Время цвести и время увядать, время бежать и время замирать. Как этот ручей, который скоро покроется первым ледком и замрет до весны, чтобы потом снова ожить.
Посидев на пеньке, пока не начнет коченеть спина, она соберет букет из ярких кленовых листьев, самых красивых, какие найдет. Не для дома, а просто так, чтобы унести с собой кусочек этого дня. И пойдет обратно через прозрачный, звенящий лес, унося в душе осенний покой и прозрачную тишину лесного ручья. Она знает, что зимой тоже будет сюда приходить, на лыжах, чтобы постоять у замерзшей воды и послушать тишину.
### История седьмая. Зимняя прорубь
Мороз под сорок. Воздух такой, что дыхание перехватывает, а звезды на небе кажутся ледяными кристаллами, висящими низко-низко. Солнце только встало, но не греет, а слепит холодным, белым светом. Дым из труб в деревне поднимается прямо вверх, свечками. Она тепло укутана: валенки с галошами, толстая шаль поверх пальто, еще один платок пуховый на голове, из-под которого видны только глаза и кончик носа.
Она берет два ведра, коромысло и выходит за калитку. Дорога к реке протоптана хорошо, многие ходят за водой к проруби. Снег под валенками скрипит так звонко, что этот звук разносится далеко вокруг, ударяясь о замерзшие избы. Щеки щиплет, но внутри, под одеждой, тепло, и она идет бодро, с удовольствием вдыхая колючий, чистый воздух.
Но ей нужна не просто вода. Ей нужно это действо — выйти на лед, где ветер гуляет вольготно, ничем не сдерживаемый, где горизонт чист и далек до самой кромки дальнего леса. Река замерзла, сковалась гладким, зеленоватым льдом, кое-где припорошенным снегом. Прорубь, обложенная свежими льдинами, похожа на темный глаз, смотрящий в самое нутро земли. От неё поднимается легкий пар, туман, который тут же оседает инеем на края.
Она ставит ведра на лед, снимает одну варежку и просто стоит, глядя в этот черный, живой глаз. Мороз хватает за нос, за уши, а от проруби тянет сырым, тяжелым холодом, но странное дело — ей тепло внутри. В этом контрасте, в этой борьбе стужи и скрытого, глубинного тепла воды есть завораживающая, почти магическая красота. Вода там, внизу, не замерзает, она живет своей жизнью, течет медленно, подо льдом, и ждет весны.
Она берет черпак, привязанный к палке, и зачерпывает первое ведро. Слушает, как звенит металл о кромку льда, как тяжело, с плеском, падает вода в ведро. Ведро наполняется, покрываясь снаружи тонкой коркой льда. Вода набирается тяжелая, студеная, от неё морозит руки даже через варежку. Прежде чем наполнить второе ведро, она делает то, за чем, наверное, и пришла сюда на самом деле. Она зачерпывает ладонью прямо из проруби и пьет.
Глоток ледяной воды обжигает горло, сжимает его ледяным спазмом, на мгновение перехватывает дыхание. Но вслед за этим внутри разливается чистота, какой не бывает летом. Кажется, что вместе с этой водой в неё входит сила спящей реки, могучей, спокойной силы, которую та копила всю зиму подо льдом, в темноте. Зубы ломит, но она улыбается, чувствуя, как по телу разливается странный жар.
Потом, уже с коромыслом на плече, ведра полны тяжелой воды, она не спеша пойдет обратно. Ведра чуть покачиваются, вода плещется, замерзая на лету и превращаясь в сосульки на стенках. А за спиной останется прорубь, черная на белом снегу. Она будет понемногу затягиваться тонкой, как стекло, пленкой льда до следующего её прихода. Дома, растопив печь и поставив ведра у порога, она будет слушать, как речная вода медленно отогревается, наполняя избу свежим, чуть металлическим запахом зимы и речной глубины.
### История восьмая. Рыбалка без удочки
Она не рыбачка в прямом смысле этого слова. Удочки у неё отродясь не было, терпения сидеть с ней на одном месте тоже. Но на реку без дела она не ходит. Её дело — берег. Пока мужики внизу, у воды, расселись со своими снастями, застыли в молчаливом ожидании клева, она бродит по верху, по краю обрыва, над самой рекой.
Здесь её «рыбалка». Она ищет целебные травы, что растут только у самой воды, на влажных, прогретых солнцем склонах. Ей нужна череда, чтоб внуков купать, от золотухи. Нужна мята, для чая и для успокоения нервов. Нужен зверобой, от ста болезней, как бабка учила. Солнце уже припекает, роса давно сошла, и воздух над рекой стоит густой, плотный, настоянный на запахах цветов, нагретой земли и речной свежести.
Она ходит медленно, вглядываясь в траву, нагибается, срезает ножом нужные стебли, приговаривая что-то шепотом. Этому её научила ещё её бабка, старая знахарка: срывать траву нужно с лаской, просить у земли разрешения, благодарить за щедрость. Не рвать с корнем, не топтать зря, брать только то, что нужно сегодня.
С реки тянет приятной прохладой. Она распрямляет спину, разгибает затекшую поясницу, смотрит вниз, на воду, где застыли поплавки рыбаков, и улыбается своим мыслям. Вот этот корень лопуха, что она выкопала у самого обрыва — от давления, будет настаивать на водке. Этот цвет пижмы — от бессонницы, под подушку класть. А этот пучок мяты, самый свежий, душистый, она сейчас заварит в термосе, что принесла с собой, и спустится к мужикам — угостить, чтоб не клевали носами от долгого сидения. Рыбаки её любят и ждут всегда.
Набрав полную корзину, до самых краев, она спускается по крутой тропинке к самой воде. Садится на корточки на плоском камне у уреза воды, чтобы сполоснуть травы. Погружает пучки в реку, и вода ласково омывает её руки, стекает с зеленых стеблей, унося землю и мелких букашек. В такие минуты она чувствует себя настоящей хозяйкой всего этого мира — и леса, и реки, и трав, и людей, сидящих с удосками. Она — связующее звено, хранительница древнего, почти утерянного знания о том, как природа лечит и дает силу.
Она выходит на берег, достает термос, разливает по кружкам душистый мятный чай и обходит рыбаков. Они берут с благодарностью, отхлебывают горячий, пахнущий летом напиток, хвалят её. А она стоит рядом, глядя на воду, на их поплавки, и чувствует себя счастливой. Главный улов сегодня был именно у неё. Она поймала здоровье, покой и благодарность людей. С корзиной за плечами она уходит, а рыбаки ещё долго будут сидеть и пить её чай, не зная, что она унесла с собой самое главное с этого берега.
### История девятая. Мостик через речку
В самой сердцевине деревни, где речка сужается и течение становится быстрее, есть старый пешеходный мостик.
Перила вытерты до блеска руками многих поколений — здесь держались за них и её бабка, и мать, и она сама маленькой девчонкой, когда боялась упасть в воду. Мостик скрипит и покачивается под ногами, но держится крепко, уже лет пятьдесят, наверное, а то и больше.
Она любит приходить сюда в сумерках, когда стихает дневная суета и наступают те особые минуты тишины, которые бывают только на границе дня и ночи. Остановиться на середине, облокотиться на перила, смотреть вниз на темную воду. Речка уже не та, что днем — она становится глубокой, таинственной, в ней отражается загорающееся звездное небо и зажженные огни в избах.
Для неё этот мостик — граница между мирами. С одной стороны — деревня, её собственный дом с палисадником, огород, где растут помидоры и огурцы, хлев с коровой, заботы о внуках, которые приезжают на каникулы. Слышно, как где-то лает собака, как скрипит калитка у соседей, как пахнет дымом из печных труб. С другой стороны — поле, уходящее за горизонт, темнеющий лес, бесконечность. А под ногами — вода, которая соединяет всё это в единое целое, бежит себе и бежит, не останавливаясь ни на минуту.
Здесь хорошо думается о жизни. Провожать взглядом упавший с ивы листок, который кружится на воде, пока не скроется под мостиком. Считать огоньки в избах на том берегу — у Петровны горит, у Семеновых тоже, а у крайнего дома пока темно, видать, уехали в город. Хорошо здесь и молчать, и думать.
Иногда она встречает здесь соседку, такую же женщину, пришедшую подышать вечерним воздухом. Тогда мостик становится местом для неспешных женских разговоров. О детях, которые разъехались кто куда, о болезнях, которые одолевают, о ценах на рынке, о том, что огуречная рассада в этом году удалась на славу. Говорят тихо, неспешно, словно сама река задает этот ритм — плавный, текучий. Но даже разговаривая, она краем глаза следит за водой. Вода течет, унося с собой проблемы, печали, тревоги. Посмотришь на неё — и становится легче.
Постоят, поговорят, разойдутся по домам, когда уже совсем стемнеет и зажгутся все звезды. А мостик останется стоять над рекой, чуть поскрипывая на ветру, ждать её завтра. И она придет.
Иногда она приходит сюда с кусочком черного хлеба, завернутым в тряпицу. Для уток. Дикие утки, пара, а в этом году уже с выводком, облюбовали место под мостиком. Они уже привыкли к ней и, едва заслышав её шаги по скрипучим доскам, выплывают из-под мостков, спешат, переваливаясь на воде. Она крошит хлеб на ладони и бросает им. Утки суетятся, крякают, толкаются. А она смотрит на них и улыбается. Кормить уток на закате — это тоже ритуал, маленькая ежедневная радость, без которой день кажется прожитым зря. Птицы её знают, не боятся, подплывают совсем близко. И в этом доверии дикой птицы к человеку есть что-то трогательное и важное.
Когда хлеб заканчивается, она ещё немного стоит, опершись на перила, глядя, как утки уплывают обратно под мост, как на воде расходятся круги. Потом медленно, не спеша, идет домой. В избе уже ждут дела, но на душе после мостика всегда тихо и светло.
### История десятая. По ягоды за реку
Каждое лето, в самую пору, когда поспевает морошка на болотах, а чуть позже — брусника и клюква, она собирается в поход. На тот берег. Там, за рекой, лес совсем другой — более дикий, глухой, ягодный. Местные туда ходят редко, потому что далеко и переправляться надо, а она ходит. Ещё с молодости привыкла.
С вечера готовит корзины — две больших, плетеных, удобных. Готовит туесок для ягод, чтобы не мялись. Печет лепешек в дорогу, наливает в бутылку воды из колодца. А утром, чуть свет, спускается к реке, где привязана её старая лодка. Лодка деревянная, ещё муж делал, но она каждый год сама смолит её, красит, чтобы не текла. Весла тоже свои, привычные, выточенные под её руки.
Отвязывает лодку, сталкивает с песка на воду, запрыгивает ловко, по-молодому. Весла мерно поскрипывают в уключинах — скрип-скрип, скрип-скрип. Этот ритмичный звук задает настроение всему дню. Лодка скользит по гладкой утренней воде, оставляя за кормой расходящийся клином след. Река в этом месте широкая, до того берега плыть с полчаса, а то и больше. И пока плывешь, успеваешь насмотреться на родные берега, на небо, на свое отражение в темной воде.
Грести тяжело, руки привыкли к работе, но это приятная тяжесть. Мышцы гудят, но в такт, в радость. Она гребет размеренно, сильно, глядя, как приближается тот берег, заросший густым лесом. На середине реки, где течение самое сильное, она всегда останавливается. Кладёт весла в лодку, дает ей немного подрейфовать по течению. Тишина стоит такая, что слышно, как бьется сердце в груди, как кровь шумит в ушах. Вода обтекает борта лодки с тихим, ласковым шепотом. Вокруг ни души — ни лодок, ни людей, только небо, вода и она.
Здесь, на середине реки, она чувствует себя абсолютно свободной. От всех забот, от деревенских сплетен, от домашних обязанностей. Она просто есть — женщина в лодке посреди большой воды. И это чувство стоит любого труда. Посидев так минут пять, она снова берется за весла и гребет дальше, к берегу.
На том берегу её ждут ягодники. Она проведет там несколько часов, бродя по мшистым кочкам, кланяясь каждой ягодке, бережно срывая её и складывая в туесок. Лес здесь щедрый, глухой, ягод много. Она разговаривает с лесом, как с живым, просит разрешения, благодарит за дары. Лес принимает её, не пугает, не кружит, а ведет по своим тайным тропам от поляны к поляне.
Но самым ценным в этом походе остается переправа. Дорога туда — предвкушение, мечта о ягодных местах. А дорога обратно — усталое, сладкое удовлетворение. Когда лодка с полным грузом тяжело и низко сидит в воде, медленно идет к родному берегу, она смотрит на воду и видит в ней итог своего труда. Солнце клонится к закату, играет длинными золотыми бликами на мелких волнах. Весла двигаются уже тяжелее, усталость наливает руки свинцом, но на душе радостно и покойно.
Причалив к родному берегу, она вытащит лодку повыше на песок, чтобы не унесло течением, привяжет её веревкой к колышку. Поднимется по тропинке в деревню с тяжелыми корзинами, сгибаясь под их весом, но с чувством глубокого удовлетворения. А река останется позади, тихо плескаясь у пустой лодки, ждать её следующего похода, через неделю или через год.
### История одиннадцатая. Родник у болота
Это место знают только самые старые жители деревни. Молодежь сюда не ходит — далеко, да и страшновато: болото рядом. А она ходит. Всю жизнь ходит, с тех пор как мать впервые привела её за руку, маленькую. Глухой овраг, заросший ольшаником и ивняком так густо, что даже в солнечный день здесь сумрачно. Тропинка к роднику узкая, скользкая от влаги, надо держаться за корни деревьев, чтобы не упасть вниз, в мокрую низину.
Но она идет, потому что это место — самое сокровенное во всей округе. Тишина здесь стоит особенная, влажная, наполненная лишь звоном комаров да редким кваканьем лягушек из болота. Пахнет багульником, гнилушками и чем-то очень древним, торфяным.
Родник выбивается прямо из-под земли, из-под корней старой ольхи. Вода сочится из нескольких жил и собирается в естественный природный колодец, который много лет назад кто-то из старых дедов обложил диким камнем, чтобы стенки не осыпались. Вода в нем ледяная даже в самый жаркий полдень и не замерзает даже в трескучие морозы, только пар поднимается над ним густым туманом.
Она ходит сюда за святой водой, как говорят в деревне. Хотя батюшка из районного центра этот родник не освящал, для неё он святой по определению. Потому что дарит жизнь, потому что течет из земли не переставая, потому что вода в нем чистая, вкусная, необыкновенная.
Она садится на корточки у самого края, на мокрую траву, и смотрит, как вода постоянно прибывает, переливается через край каменной кладки тоненькой, прозрачной струйкой и бежит дальше, тонким ручейком, в сторону болота. Этот звук — вечное, неумолчное журчание — завораживает, успокаивает, уводит мысли куда-то далеко-далеко.
Она протягивает руки, подставляет ладони под ледяную струю. Холод обжигает, судорогой сводит пальцы, но она терпит, держит ладони, пока они не начинать гореть огнем. Боль в суставах, что мучила её с утра, после дождя, отступает, затихает, словно вода забирает её себе. Она моет лицо, шею, руки по локоть. Кожа горит после этого ледяного прикосновения, кровь приливает к щекам, и всё тело чувствует небывалый прилив сил.
Потом она зачерпывает воду прямо ладонями и пьет. Вкус у неё особенный, чуть сладковатый, пахнет болотными травами, мятой и глубокой землей, до которой не добраться ни солнцу, ни ветру. Пьет долго, никак не может напиться, словно внутри у неё пересохло всё за последние дни.
Достав из сумки две пластиковые бутылки, она аккуратно, стараясь не мутить воду, наполняет их. Делает это медленно, с благоговением. Но даже наполнив, не спешит уходить. Присаживается на корточки у родника, прислоняется спиной к теплому стволу ольхи, закрывает глаза. И слушает. Слышно только одно — как вода рождается из земли. Из самой глубины, из черных недр, она пробивается на свет, чтобы напоить лес, болото, зверей, птиц и её, женщину, пришедшую издалека.
Это самое древнее, что есть в мире. Рождение воды. Она чувствует себя причастной к этому таинству, маленькой частью огромного круговорота. Мысли уходят, остаётся только чистое ощущение бытия.
Посидев так, сколько нужно, она откроет глаза, поблагодарит родник без слов, просто сердцем, как учила бабка. Поднимется, поправит платок и тронется в обратный путь, вверх по скользкой тропе, держась за корни. В рюкзаке за спиной тяжело плещутся две бутылки, оттягивая плечи. Но эта ноша не тяжелая, а легкая, потому что в бутылках не просто вода, а сама жизнь, текущая из земных недр, благословение, которое она несет в деревню — для себя, для соседей, для больной подруги, которая уже не может ходить сама. И пока есть этот родник, пока она может к нему прийти, жизнь продолжается.