Девяностые — это десятилетие, о котором в России до сих пор нельзя говорить спокойно. Одни вспоминают их с ужасом и ненавистью. Другие — с ностальгией по свободе и ощущению, что всё возможно. Третьи пожимают плечами: «Ну жили как-то».
Все три реакции — честные. И все три неполные.
Потому что девяностые в России — это не одна история. Это несколько миллионов историй, которые происходили одновременно в одной стране, но в принципиально разных условиях. Пенсионерка в Иванове и двадцатипятилетний предприниматель в Москве жили в девяностых по-разному настолько, что их воспоминания об этом десятилетии могут показаться рассказами о разных странах — и обе будут правдой.
Давайте разберём, что происходило на самом деле — с цифрами, с деталями и без попытки дать однозначный ответ там, где его не существует.
Сначала — масштаб катастрофы. Без смягчений
Чтобы понять, как люди жили, нужно сначала честно посмотреть на то, что происходило с экономикой. Потому что без этого контекста любые рассуждения о «дикой свободе» повисают в воздухе.
Пик гиперинфляции пришёлся на 1992 год — её уровень составил 2 509%. Цены росли неравномерно, что дестабилизировало экономическую ситуацию в стране. Не 25%, не 250% — две с половиной тысячи процентов за год. Чтобы понять, что это значит практически: если в 1990 году на 12 000 рублей можно было купить однокомнатную квартиру в Москве, то в 1992 году этой суммы хватало лишь на один квадратный метр жилплощади.
И это не разовый удар. В 1993 году цены выросли ещё в 9,4 раза. Дальше инфляция начала планомерно снижаться, но всё ещё оставалась очень высокой: 215% в 1994-м, 131% в 1995-м. И лишь начиная с 1996 года инфляцию стало удобно выражать именно в процентах, а не в «разах».
Накопленный эффект: по подсчётам академика Дмитрия Львова, в реальном исчислении заработная плата с 1991 по 1998 год сократилась в три раза.
Но хуже гиперинфляции было то, что деньги перестали платить вообще. Невыплаты зарплат приняли систематический и массовый характер, охватив большинство занятого населения во всех регионах. В 1996 году задолженность по зарплате затронула 60% работников.
Вдумайтесь: шесть из десяти работающих людей в стране не получали зарплату вовремя. 60–70% предприятий перечисляли зарплаты сотрудникам со средним опозданием в шесть месяцев. То есть если вы работали учителем или инженером на заводе, июньскую зарплату вы получали в декабре — когда инфляция уже съела треть её реальной стоимости.
Перебои в выплате пенсий переносились тяжелее, чем задержки зарплат: у пожилых людей было меньше возможностей найти альтернативный источник дохода. К началу 1997 года задолженность по пенсиям достигла 17 трлн неденоминированных рублей. При этом размер пенсии во второй половине 1997 — первой половине 1998 года колебался в пределах 75–80% прожиточного минимума пенсионера.
Уровень убийств в России резко вырос в 1990-е на фоне социального и экономического кризиса. К 1994 году смертность от убийств увеличилась в 2,3 раза по сравнению с 1990 годом.
Это был настоящий социальный коллапс. Не преувеличение, не политическая риторика — статистический факт.
Но выживали не все одинаково. И это тоже правда
Здесь начинается самое важное и самое неудобное.
В той же стране, в то же самое время, пока пенсионеры штурмовали здания социальной защиты, требуя задержанных выплат, — другие люди открывали первые рестораны, строили бизнесы с нуля, ездили в Польшу и Турцию с клетчатыми сумками и возвращались с деньгами.
В середине 1990-х годов «челночный» бизнес на всех его стадиях — от закупки товаров за рубежом до их продажи на вещевых рынках — давал работу для 10 млн человек. Десять миллионов — это не маргинальное явление. Это один из крупнейших работодателей страны того времени.
В 1996 году на долю челноков пришлось 75% всех закупок товаров народного потребления за рубежом. Три четверти всей одежды, обуви, техники, которую можно было купить в России, привезли люди с клетчатыми баулами. Государственная торговая система рухнула — и на её место пришли обычные граждане, которые своими телами заполнили образовавшийся вакуум.
Феномен «низовых» способов адаптации охватил всю страну: бартер, «челночный» бизнес, личные подсобные хозяйства, неформальный заработок, взаимозачёты. Люди «держались вместе», формируя устойчивые связи в семье, трудовых коллективах и локальных сообществах. Представители старшего поколения вспоминают, как всей семьёй отправлялись на дачи, чтобы вырастить овощи и фрукты, сделать заготовки на зиму.
Шесть соток советского дачного участка в девяностые перестали быть местом отдыха. Они стали буфером выживания — местом, где семья могла вырастить картошку, огурцы, помидоры, закатать банки на зиму и пережить очередной виток инфляции.
Потребление мяса в России сократилось с 75 кг на человека в год в 1990-м до 45 кг в 1999-м, молока и молочных продуктов — с 380 до 215 кг. Но потребление хлеба, муки, крупы и картофеля, наоборот, росло. Это и есть портрет адаптации: люди переходили на более дешёвую еду, сами выращивали то, что могли, и находили способы не умереть с голоду.
Свобода как реальный феномен — не миф
Было ещё одно измерение девяностых, которое невозможно отрицать, сколько ни акцентируй ужас экономического коллапса.
Впервые за семьдесят лет страна стала по-настоящему открытой. Можно было выехать за рубеж — и это было не привилегией партийной номенклатуры, а физической возможностью для любого. Можно было читать что угодно, говорить что угодно, организовывать бизнес с нуля без разрешений сверху. Рок-концерты, независимые газеты, политические дискуссии в прямом эфире — всё это было реальностью, которой не было прежде и которая исчезла потом.
«Моя мама в СССР была инженером со стабильным доходом и понятными планами на жизнь, — вспоминает один из участников форумов о девяностых. — А потом начались 90-е. Она их пережила вполне среднестатистически: потеря работы, «челночество», возвращение к обычной жизни. Но она 90-е вспоминает как первые годы, когда вздохнула свободно и стала строить планы на будущее».
Это не единичное свидетельство. Социологи фиксировали этот парадокс повсеместно: люди одновременно испытывали экономический ужас и ощущение невиданной прежде личной свободы. Обе реакции были искренними и обоснованными.
Психолог Анастасия Никольская формулирует это так: «В 1990-е нас выбросили в свободный рынок, как ребёнка на улицу, когда никто не был к этому готов». Жёсткая метафора — но точная.
Кто выживал, а кто жил: карта неравенства
Главная ошибка в разговорах о девяностых — обобщение. «В девяностые все...» — это всегда ложь. Потому что «все» жили катастрофически по-разному.
Проигравшие были предсказуемы. Пенсионеры — самая пострадавшая группа. Никакой возможности адаптироваться: ни уйти в бизнес, ни стать челноком, ни переквалифицироваться. Только ждать пенсии, которую не платят, и считать копейки. Бюджетники — учителя, врачи, военные, учёные — люди с образованием и опытом, которые оказались в новой реальности с профессиями, за которые внезапно перестали нормально платить. В августе 1996 года милиция получила только 5% причитающейся суммы зарплаты. Жители малых городов и деревень — там не было ни московских рынков, ни возможности открыть киоск, ни потока покупателей.
Выигравшие тоже были предсказуемы. Молодые, мобильные, без страха перед неопределённостью. Люди с предпринимательским складом, которые в СССР были невостребованы или вынуждены уходить в тень, — теперь получили легальное поле. Жители крупных городов — Москвы, Петербурга, нескольких других центров, — где была концентрация возможностей. Те, кто успел приватизировать что-нибудь ценное в начале реформ, — заводы, торговые площади, ресурсные активы.
Разрыв между этими группами нарастал стремительно и стал одной из самых глубоких травм десятилетия.
1998-й: когда казалось, что стало лучше — и снова обвал
К 1997 году многие уже почувствовали, что дно пройдено. В 1996 году зарплаты выросли на 67% при инфляции 22%, в следующем — на 20% против 11%. Инфляция наконец стала однозначной цифрой, а не «разами». Магазины наполнились товарами. В крупных городах появились рестораны, ночные клубы, первые супермаркеты. Новый средний класс — небольшой, но реальный — начал формировать потребительские привычки.
Потом наступило 17 августа 1998 года.
Дефолт. Рубль за несколько недель потерял две трети стоимости. В кризисном 1998-м рост зарплат составил только 11% при 84-процентной инфляции. Те, кто брал кредиты в долларах — а в 1997–1998 годах это казалось нормальной финансовой практикой — потеряли всё.
Контрольный удар по челночному бизнесу нанёс именно этот кризис. Если в золотую эру челноки ежегодно вывозили товара на 12 миллиардов долларов, то в 1997-м объём упал до 6,6 миллиарда, а после дефолта сократился ещё резче.
1998-й стал вторым дном десятилетия. И именно из него Россия выходила уже в двухтысячные — на нефтяном буме, с ощущением, что худшее позади.
Что осталось от девяностых в людях
Девяностые сформировали несколько психологических паттернов, которые социологи фиксируют у россиян до сих пор.
Тревожность укоренилась как базовый механизм адаптации к быстро меняющейся реальности. Признаки «полезной тревожности» постсоветского периода: необходимость быть в постоянной готовности к защитным действиям; стремление создавать «запасные варианты» — сбережения, неформальные контакты, дополнительная работа; извлечение выгоды из обстоятельств, поиск нестандартных решений.
Это точный психологический портрет того, что принято называть «поколением девяностых». Люди, у которых есть заначка «на чёрный день» даже при хорошем доходе. Люди, которые не доверяют государственным институтам как таковым. Люди, которые умеют адаптироваться к любым условиям — потому что другого варианта просто не было.
Хорошо это или плохо — вопрос без однозначного ответа. Тревожность как ресурс и тревожность как хроническое состояние — разные вещи. И где проходит граница между ними у каждого конкретного человека, определили именно девяностые.
Так выживали или жили?
И то, и другое. Одновременно. В разных пропорциях для разных людей.
Те, кто говорят «только выживали» — как правило, видели своих родителей, теряющих сбережения, или сами стояли перед пустым холодильником, или росли в семье, где задержанная зарплата означала натуральный голод. Они правы.
Те, кто говорят «это было лучшее время» — как правило, были молоды, энергичны, жили в большом городе и успели оседлать волну новых возможностей прежде, чем она схлынула. Они тоже правы.
Проблема не в том, что кто-то врёт. Проблема в том, что частный опыт выдаётся за универсальный.
Девяностые — это десятилетие, когда Россия одновременно переживала один из крупнейших социальных коллапсов мирного времени в своей истории и один из самых мощных выбросов человеческой энергии и предпринимательской активности. Оба процесса были реальными. Оба происходили в одном и том же времени и пространстве.
И именно это делает девяностые таким неудобным зеркалом — в нём одновременно видно и лучшее, и худшее из того, на что способно общество, когда внешняя структура рассыпается, а внутренней ещё нет.
А вы какими запомнили 90-е?