Русские писатели любили сравнивать кого-нибудь с воблой. "Совсем уже как вобла стал" в русском языке означает сухого, высохшего, безжизненного человека.
Была, впрочем, в начале ХХ века и и поговорка "сдулся как вобла" - о прекратившем сопротивление, сдавшемся человеке. Аркадий Аверченко в фельетонах любил пригвоздить политика выражением: "Сдулся как старая вобла".
Впрочем, в русской литературе вобла прописалась задолго до Аверченко.
Салтыков-Щедрин: «Вяленая вобла» (1884)
Самое главное и, пожалуй, самое неожиданное произведение о вобле принадлежит перу великого сатирика. В 1884 году Михаил Салтыков-Щедрин написал острую сатирическую сказку «Вяленая вобла».
Это злая сатира на обывателей, трусливых либералов и людей, утративших всякое гражданское достоинство. Сюжет прост: поймали воблу, вычистили у неё внутренности, провялили на солнце — и весь «мозг» (то есть мысли, способность к критическому мышлению) из неё выветрился. Стала вобла жить-поживать без лишних крамольных мыслей.
Современники Щедрина прекрасно понимали намёки. Как писал литературовед Я. Эльсберг, читатели узнавали в вяленой вобле, премудром пескаре и карасе-идеалисте тех самых людей, с которыми им приходилось сталкиваться в либеральных редакциях, чиновничьих канцеляриях и банках.
Цензура сказку не пропустила. При жизни автора она так и не была опубликована в России легально. Впервые «Вяленая вобла» вышла в 1886 году в Женеве, в сборнике «Новые сказки для детей изрядного возраста». В России с большими купюрами её напечатали только в 1906 году под названием «Мала рыбка, а лучше большого таракана». Полный, авторский текст увидел свет лишь в 1937 году.
Но след в языке остался навсегда. Выражение «вяленая вобла» закрепилось в русском языке как презрительное обозначение человека апатичного, бездеятельного, не имеющего собственного мнения и твёрдых убеждений.
Чехов и таганрогская тарань
Если Салтыков-Щедрин стал главным певцом воблы, то тарань воспел другой великий классик русской литературы.
Тарань для Таганрога — не просто рыба, а часть городской идентичности. И главный культурный герой, связавший Таганрог и тарань, — конечно, Антон Павлович Чехов.
Будущий писатель с детства знал эту рыбу. В лавке Павла Егоровича, отца Чехова, продавалось всё: от конопляного масла до фисташек, и среди товаров неизменно присутствовала «рыба простая (тарань, вяленая) и красная». Маленький Антоша прекрасно знал, что такое тарань, и это знание осталось с ним навсегда.
В письме от 9 июня 1887 года своему двоюродному брату А. А. Долженко Чехов даёт совершенно конкретное распоряжение: «Если придут из Таганрога тарани, то попроси маму взять себе 25 тараней. Ты распакуй. Если будут и галеты, то и их возьми». Для писателя, уже живущего в Москве, посылка с таранью из родного города — не просто продукт, а привет из детства, кусочек малой родины.
Чехов был не только потребителем, но и знатоком. В письме от 24 января 1901 года он сравнивает таранку с главным конкурентом: «Вобла – это рыба, похожая на тарань, сухая, продаваемая в лавках по пятаку за штуку». И дальше писатель подчёркивает главное отличие: тарань, в отличие от воблы, отличается «фактурной мясистостью и жирностью».
Но Чехов знал тарань не только по торговле. В «Воспоминаниях родственника об Антоне Павловиче Чехове» Алексей Алексеевич Долженко рассказывает, как гимназистом Антон Чехов любил рыбачить в Таганрогской гавани. Причем подход к рыбалке у будущего писателя был изобретательным: он мастерил специальные поплавки, по положению которых можно было определить размер попавшейся рыбы.
Легенда об Александре I
Таганрогская тарань удостоилась внимания даже императора. Краеведы рассказывают, что Александр I, проведший в Таганроге последние месяцы жизни и умерший в этом городе в 1825 году, особо жаловал тарань и осетрину.
Правда, как с улыбкой замечает краевед Игорь Пащенко, «про осетрину поверю, а про тарань даже не знаю». С другой стороны, икра у тарани — действительно деликатес, так почему бы императору её не любить?
В конце концов, помните, как Гиляровский в книге "Мои скитания" вспоминал, как в гостях у купца Мочалова они пили водку и жрали мочаловскую стерляжью икру.
– Чего икру не жрешь? – спрашиваю Орлова.
– Обрыдла. Вобла ужовистее.
Народные промыслы и этнография XIX века
В дореволюционном очерке Павла Якушкина «Из Астраханской губернии», написанном в 1868 году, есть замечательный диалог автора с донским казаком, который едет на Волгу за воблой, потому что «тарань перевелась». Автор удивляется: «Ведь ваша тарань, донская, лучше волжской воблы?» — на что получает горький ответ: «Как можно?!.. Наша тарань донская, да теперь взять волжскую воблу… на воблу и смотреть не станешь!».
Казак с тоской вспоминает былые времена, когда тарань с Дона шла «выше Воронежа» и по всей Украине. И добавляет фразу, которая сегодня звучит очень неполиткорректно: «На Украйнѣ хохолъ безъ тарани жить не можетъ!.. Наша тарань до Кіева доходила».
В том же очерке упоминается, как воблу ещё недавно «топили на жир», прежде чем научились сушить и коптить. А тарань, в отличие от другой «чистяковой» рыбы (судака, леща, сазана), в те времена всё ещё пускали на жир.
Вобла как символ выживания
Во втором десятилетии XX веке вобла и тарань стали не просто едой, а символом выживания в эпоху потрясений. В голодные послереволюционные годы вобла спасла жизнь миллионам людей — дешёвая, доступная, питательная, она была настоящей «кормилицей». Достаточно вспомнить натюрморт Давида Штеренберга "Рыба и лампа", написанный в 1919 году. Две тощие воблы на бумаге — гимн скудному быту послереволюционных лет.
Вобла как дрова
Отдельно надо сказать про использование воблы в качестве дров. Из одной статьи в другую кочует упоминание о том, что в холодные зимы разрухи воблу даже жгли в печках — настолько её было много и настолько мало ценили.
На самом деле дело было не в изобилии воблы, а в нехватке дров.
Первые годы после революции обратили всеобщее внимание на одно неприятное обстоятельство – вся топливная добыча в бывшей Российской империи осуществлялась на ее окраинах, которые правительство большевиков почти сразу утратило. В итоге Центральной России оказались недоступны и донецкий уголь, и нефть из Баку и Грозного.
Топить было просто нечем.
Выражение «топливный голод» не сходило с газетных передовиц. Советское правительство в поисках альтернативы хваталось за любые соломинки. В газете «Экономическая жизнь» шла дискуссия «Об использовании шишек хвойных деревьев». Ленин встречался с Губкиным и отправлял его организовывать добычу горючих сланцев: «Горючий сланец приобрел в ту пору значение небывалое; никогда прежде и никогда после с ним не связывалось столько надежд; в страшные месяцы зимы 1918/19 года многие усматривали в нем спасение новорожденного государства».
Вот именно той зимой дело и доходило до полного абсурда – к примеру, в Астраханской губернии жгли в печах сушеную рыбу, поскольку зима выдалась суровой, а никакого другого топлива не было - дров в этой безлесной территории нельзя было достать ни за какие деньги.
Позже этот эпизод отечественной истории нашел свое отражение в повести Бориса Лавренёва "Сорок первый", написанной в 1924 году.
Помните эпизод, когда красный боец Марютка и пленный поручик Говоруха-Отрок набрели на необитаемом острове на сараи с заготовленной рыбой?
– Рыбу бы зажечь… Вона жирная.
Поручик опять захохотал.
– Рыбу зажечь?.. Ты правда помешалась.
– Зачем помешалась? – с обидой ответила Марютка. – У нас на Волге сколь ее жгли. Чище дров горит! <...>
Трут затлел оранжевой точкой, и Марютка сунула его в порох. Зашипел, вспыхнул медленным желтым огоньком, зацепил сухие щепочки.
– Готово, – обрадовалась Марютка, – бери рыбу… Сазана пожирней ташши.
На загоревшиеся лучинки сверху легла накрест рыба. Поежилась, вспыхнула жирным жарким пламенем.
– Теперь только подкладай. Рыбы на полгода хватит!
Этот эпизод сохранился и в знаменитом фильме Григория Чухрая.
Пивной фольклор
В народном сознании вобла и тарань неразрывно связаны с пивом. Пословица «Пиво без воблы — всё равно что вобла без пива» отражает эту гастрономическую гармонию.
В послевоенные годы в "пивнушках" вобла лежала в мешках и продавалась за копейки в дополнение к пиву. Для поколения, заставшего те времена, вкус воблы — это вкус победы, мирной жизни и простого человеческого счастья.
Но вообще-то неразрывная связка "пиво + вобла" в народном сознании сформировалась задолго до революции. Свидетельство тому - полотно Петра Кончаловского "Натюрморт. Пиво и вобла", написанный в 1912 году в экспрессивном стиле "Бубнового валета".
Советский дефицит
А в 70-80 годы вобла, всю жизнь считавшаяся "мусорной рыбой", внезапно стала дефицитом. Это породило огромную волну карикатур.
Помимо карикатур, также началось постоянное упоминание дефицитной рыбы в культовых комедиях. Помните, как в фильме "Афоня" познакомились герои Леонида Куравлева и Евгения Леонова?
В пивнушке, и разговорились они как раз по поводу этой рыбы:
– Тарань?
– Вобла.
– Свежая?
– Угощайтесь...
А знаменитый диалог из "Большой перемены", где Ваня Федоскин наградил Полину Иванченко не слишком-то милым прозвищем?
– Я знаю, ч-что он её л-любовно называет т-та-та.. т-тарань!
– Вобла.
– Н-ну вобла, н-не всё ли равно?
Стратегический продукт
Еще в советское время ходила легенда, что существует такая вобла, без головы и уже потрошеная, но какого-то особого качества, запаянная в жестяные банки, наподобие пивных, которую выдают подводникам в дальние походы.
На самом деле это был тот самый редкий случай, когда легенда оказалась правдой.
Вобле действительно нашлось место в рационе атомных подводников. Учёные обнаружили, что употребление вяленой рыбы способствует выводу из организма радиоактивного стронция, и воблу включили в пищевой рацион экипажей атомных подводных лодок. Вот фото экспонатов из Музея подводной лодки С-189.
Так простая вобла стала продуктом стратегической важности.
Девяностые - последний всплеск популярности
Последний всплеск всенародного внимания к вобле и тарани случился в 90-е годы. Имеется в виду монолог Семёна Альтова «Вобла» в исполнении Геннадия Хазанова, показанный по телевизору в 1990 году — фактически маленький «фильм-спектакль» об "уходящей натуре" - советском быте и любимых закусках.
А потом... Потом дефицит исчез, а вобла и таранка повисли в окошках коммерческих ларьков и над прилавками продовольственных магазинов - покупай, коль богат!
Так легендарная дефицитная закуска стала обычным, ничем не примечательным продуктом.
Без которого, правда, в народной традиции питие пива до сих пор - деньги на ветер.