Я ненавижу запах перегара и пота. До тошноты, до спазма в горле, до холодного пота посреди ночи. Игорь думает, что это из-за того случая в общаге, когда соседка привела алкашей. Я не спорю. Пусть думает что хочет. Как объяснить ему, что этот запах — запах моего детства. Запах человека, который шесть лет выбивал из меня душу кожаным ремнём с тяжёлой медной бляхой. А моя мать в это время на кухне пила чай и делала вид, что ничего не слышит.
Сегодня он мне снова приснился. Отчим. Сергей Викторович. Как живой. Сидел на табуретке в семейных трусах, красный, потный, и наматывал ремень на кулак. А я маленькая, лет десять, стою в углу и смотрю на этот ремень. И на гвоздь в коридоре, с которого он его снял. Гвоздь этот помню до сих пор. Ржавый такой, вбитый криво. Я просыпалась и засыпала, глядя на этот гвоздь. Он был первым, что я видела утром, когда выходила из комнаты. Предвестник.
— Зой, ты чего? — Игорь повернулся на бок, приоткрыл сонные глаза. — Трясёшься вся.
— Приснилось, — сказала я. — Спи.
Он вздохнул, придвинулся, обнял своей тяжёлой тёплой рукой. От него пахло потом, но другим. Живым, родным, безопасным. Игорь — единственный мужчина, чей запах я выношу. Даже люблю.
— Завтра выходной, — пробормотал он в подушку. — Поспи.
Завтра. Сегодня уже завтра. Сегодня суббота. И сегодня приедет мать.
Я лежала и смотрела в потолок. Три года не виделись. Три года — и вдруг звонок. Голос в трубке, который я узнала бы из тысячи, хотя мы не разговаривали с Нового года, когда она позвонила поздравить, а я бросила трубку. «Зоя, мне надо с тобой встретиться. Дело есть». И всё. Ни «здравствуй», ни «дочка». Дело.
Я встала, прошла на кухню, налила воды. В комнате Димки горел ночник. Игорь сына очень любит. А я смотрю на сына и молюсь, чтобы он никогда не узнал, что бывает по-другому. Чтобы никогда не стоял в углу, глядя на ремень. Чтобы его мать никогда не делала вид, что ничего не слышит.
Мать приедет в одиннадцать. Я посмотрела на часы: половина пятого утра.
====
Она приехала ровно в одиннадцать. Нина Ивановна всегда была пунктуальной. Это, наверное, единственное, чему я у неё научилась.
Я открыла дверь и увидела её. Мать постарела. Сильно постарела. Ей шестьдесят восемь, но выглядела она на все восемьдесят. Крашеные рыжие волосы (всегда красила, сколько я помню) торчали жёстким париком. Лицо в глубоких морщинах, под глазами мешки. И губы накрашены ярко-красной помадой, как в молодости. Это было жалкое, нелепое зрелище.
— Здравствуй, Зоя, — сказала она.
Она смотрела на меня и, кажется, ждала, что я её обниму. Или хотя бы посторонюсь и скажу «проходи». Я посторонилась.
— Проходи.
Она вошла, оглядела прихожую. Я знала, что она увидит: чисто, скромно, но со вкусом. Живём небогато, но достойно. Квартира у нас трёшка, в спальном районе, панелька.
— Неплохо устроились, — сказала мать. В её голосе мне послышался упрёк. Или зависть.
— Проходи на кухню, — сказала я. — Чай будешь?
— Буду.
Я пошла на кухню, она за мной. Игорь уже сварил кофе, но я налила матери чай. Пусть не думает, что я для неё стараюсь. Игорь вышел в коридор, поздоровался, потом ушёл с Димкой в комнату, закрыл дверь. Предоставил нам поле боя.
Мы сидели друг напротив друга, и я вдруг поняла, что не знаю, о чём с ней говорить. Совсем. Чужие люди. Чужие люди, которых связывает только общая боль. Моя боль.
— Ты похудела, — сказала мать.
— Я в норме.
— Смотри, Игорь-то у тебя вон какой. Мужикам нравится, когда есть за что подержаться.
Я промолчала. Мать всегда умела сказать так, чтобы унизить. Вроде заботливо, а вроде и гадость.
— Какое у тебя дело? — спросила я, чтобы прервать это «общение».
Мать отхлебнула чай, поставила чашку. Посмотрела в окно. Потом на меня.
— Я квартиру хочу продать, Зоя.
Я молчала. Чего-то такого я и ждала. Деньги. Конечно, деньги.
— Зачем?
— А зачем она мне? Трёшка огромная. Мне одной много. Коммуналку плати — дорого. Убирать тяжело. Я старая уже. Хочу однушку купить в твоём районе. Чтобы ближе к вам.
Я усмехнулась.
— Ко мне? Ближе? Мам, ты серьёзно?
— А что? — она вдруг вспыхнула. — Я тебе мать или кто? Дочка, внук. Я одна там сижу в этой дыре. Думаешь, легко?
— А мне какое дело? — я усмехнулась. — Ты двадцать лет одна живёшь. И ничего, жива-здорова. А теперь, когда состарилась, я тебе понадобилась?
Она покраснела. Под рыжей краской проступили багровые пятна.
— Ты не имеешь права меня судить. Я тебе жизнь дала. Я тебя вырастила. Сережа, он хоть и с характером был, но мужик в доме — это мужик.
— С характером? — переспросила я. Голос мой дрогнул. — Ты его характер знаешь? Ты его на себе испытала?
Мать отвела глаза.
— У нас были нормальные отношения. — тихо сказала она. — Он меня не трогал.
— А меня, значит, можно было?
На кухне повисла тишина. Было слышно, как в комнате Димка говорит с отцом, как за окном сигналит машина, как холодильник гудит. А мы сидели и смотрели друг на друга через пропасть в двадцать лет.
— Зоя, — мать вдруг подняла глаза, и в них блестели слёзы. — Я же для тебя старалась. Ты маленькая была. Я боялась одна остаться. Денег не было. А он работал, приносил. Квартиру дали, между прочим, от его завода. Ты бы без него не выучилась. Я же тебя в техникум устроила благодаря его связям.
Я встала из-за стола. Руки тряслись. Я подошла к окну, чтобы она не видела моего лица.
— Мам, ты помнишь ремень? — спросила я. — Кожаный, широкий, с бляхой медной? Который на гвозде висел в коридоре?
Мать молчала.
— Я просыпалась и засыпала, глядя на этот гвоздь. Я его ненавидела. Я думала, что это он во всём виноват. Дура маленькая. Я молилась, чтобы ты однажды сорвала этот ремень и выкинула. Чтобы ты сказала ему: «Не трогай ребёнка». Ты же слышала, как я орала. Ты же слышала!
Я обернулась. Мать сидела, опустив голову. Слёзы капали в чай.
— Я слышала, — сказала она еле слышно. — Но что я могла сделать? Он мужик был злой. Я боялась, что он нас обеих выгонит. Куда бы мы пошли?
— Куда угодно! — закричала я. — К соседям, на вокзал! Куда угодно, мама! Но не оставлять меня с ним! Не делать вид, что ничего не происходит!
Я задохнулась. В горле стоял ком, тот самый, о котором пишут в книгах. Только это был не ком, это был застывший крик тридцатилетней давности.
— Я не знала, — прошептала мать. — Я думала, так надо. Он говорил, что ты врешь, что ты специально меня настраиваешь против него. Что ты — копия своего отца.
— Отца? — я усмехнулась. — Папа бы меня в обиду не дал. Ты знаешь? Я, когда он умер, долго не верила. Мне казалось, что он просто уехал. И однажды вернётся и меня спасёт. Я ждала его пять лет. Каждый вечер смотрела в окно — не идёт ли папа.
Я подошла к книжному шкафу, достала с полки старую книгу «Война и мир». Из неё выпала фотография. Чёрно-белая, выцветшая. На ней отец держит меня на руках. Мне года два, я смеюсь, он улыбается. Красивый, молодой, в рубашке с закатанными рукавами.
Я протянула фотографию матери.
— Смотри. Это он. Ты помнишь, какой он был?
Мать взяла фото, посмотрела. И вдруг лицо её сморщилось, и она заплакала.
— Я помню, — тихо сказала она. — Я всё помню, Зоя. Витя... он хороший был. А я... я дура была. Я остаться одна боялась. Я так боялась, что думала, хуже не будет. А вышло... вышло хуже.
— Вышло, что ты меня продала, — сказала я. — За квартиру, за спокойствие, за мужика в доме. Ты меня продала, мама. И теперь хочешь продать эту проклятую квартиру. Продавай. Мне плевать. Но ко мне не приходи. И близко не подходи.
Я вышла из кухни, заперлась в ванной, включила воду и села на пол. Меня трясло. Трясло так, что зубы стучали.
====
Игорь постучал в дверь минут через десять.
— Зоя, выйди. Она ушла.
Я открыла. Он стоял в коридоре, обеспокоенный, сжимал в руках полотенце.
— Ты как?
— Нормально, — сказала я севшим голосом.
— Я слышал. — Он помялся. — Ты жёстко с ней.
— Она заслужила.
— Может, и заслужила. — Игорь вздохнул. — Но она старая, Зоя. И она плакала, когда уходила. На лестнице рыдала. Еле в лифт зашла.
— Пусть рыдает.
Я прошла в комнату, упала на диван. Игорь сел рядом, взял за руку.
— Ты хочешь мне рассказать? По-настоящему рассказать? Не то, что ты говорила вначале?
Я посмотрела на него. Игорь женился на мне, когда мне было двадцать три. Я ему сказала тогда: «Отчим был злой, мать не защищала». И всё. Он не спрашивал, я не рассказывала. Пятнадцать лет брака, а он не знает, что со мной делали.
И я рассказала. Всё. Как он заставлял меня стоять в углу по три часа на гречке. Как бил ремнём за двойки (да и за четвёрки тоже, потому что «могла лучше»). Как за волосы таскал. Как унижал перед друзьями: «Мамкина дочка, нюня, ни на что не годна». Как в тринадцать лет я похудела до скелета, потому что отказывалась есть — думала, если умру, всё кончится. Как мать заходила в комнату, когда он меня бил, и делала вид, что ей нужно что-то взять в шифоньере.
Игорь слушал молча. Только руку сжимал крепче.
— Почему ты не ушла? — спросил он. — В пятнадцать уже можно было.
— Куда? — усмехнулась я. — В детдом? А там лучше? К тому же мать говорила, что я без неё пропаду. Что она меня любит. Я верила. Дети всегда верят, что родители их любят. Иначе как жить?
— А сейчас ты что думаешь?
— Сейчас я думаю, что она меня не любила. Она любила себя. И свою удобную жизнь. А я была обузой. И когда папа умер, эта обуза стала ещё тяжелее. Она хотела снова стать счастливой. И заплатила за это мной.
Игорь молчал долго. Потом сказал:
— Знаешь, Зоя, я вот что думаю. Ты её ненавидишь. Это твоё право. Но эта ненависть... она тебя саму ест. Ты посмотри на себя. Ты спишь плохо, ты худая, как щепка, ты на людях весёлая, а дома у тебя глаза пустые. Ты всё время ждёшь, что что-то случится. Ты живёшь в ожидании катастрофы. Ночами плохо спишь.
Я хотела возразить, но не смогла. Потому что он был прав.
— Ты должна это отпустить, — сказал Игорь. — Не ради неё. Ради себя. Ради нас.
— Как? — спросила я. — Как мне это отпустить? Если я забуду всё, то можно было меня бить, унижать, а я возьму и прощу? Нет. Не заслужила.
— Дело не в том, заслужила или нет. Дело в тебе. Ты должна ей сказать всё, что не сказала. И услышать её. Может, она тоже... не монстр. Может, она просто слабая. А слабость — это тоже грех. Но её можно понять.
Я не ответила.
Неделя прошла как в тумане. Мать не звонила. Я не звонила. Игорь не лез, но иногда смотрел с такой жалостью, что мне хотелось кричать.
В субботу утром он сказал:
— Поехали к ней.
— Нет.
— Зоя, хватит. Ты не спишь, не ешь, ты на Димку срываешься. Хватит. Поехали.
— Я не могу.
— Можешь. Я с тобой. Просто поговорить. Не кричать, не обвинять. Поговорить. Узнать, зачем она приезжала на самом деле. Может, она прощения просить хотела.
— Она не умеет просить прощения.
— А ты попробуй. Не ради неё. Ради себя.
Я смотрела на мужа и думала, за что мне такое счастье. Почему я, которую били ремнём и унижали, встретила человека, который просто хочет, чтобы мне было хорошо? Почему мать, которая была красивой, молодой, не встретила такого же? Или встретила, но не смогла удержать?
— Ладно, — сказала я. — Ладно. Я поеду. Одна.
— Я отвезу, — сказал Игорь. — Посижу в машине.
====
Мы ехали через весь город. Старые районы сменялись новостройками, потом опять старые. Рынок, вокзал, промзона. Дом, где я выросла, стоял в районе, который когда-то был рабочим посёлком, а теперь стал спальным. Пятиэтажки, грязь, вечные лужи.
Я подошла к подъезду. Сердце колотилось где-то в горле. Я нажала кнопку домофона. Тишина. Ещё раз. Тишина.
Из подъезда вышла женщина с собакой, я прошла за ней. Я подошла к двери. Кнопка звонка старая, облезлая. Я нажала.
Тишина.
Я нажала ещё раз, сильнее. И вдруг дверь соседней квартиры открылась. Вышла баба Шура, старая-престарая, горбатая совсем. Она жила здесь с незапамятных времён.
— Зоя, ты? — прошамкала она. — Господи, Зойка, выросла-то как! А мать-то твоя...
— Что мать? — сердце упало.
— Увезли её. Скорую вызывали час назад. Сердце, видно. Увезли. В первую городскую, сказали.
Я стояла, сжимая в руках пакет с апельсинами. Я купила их по дороге. Глупость, конечно. Мать любила апельсины. И папа любил. Когда он был жив, у нас всегда пахло апельсинами. А потом запах сменился перегаром.
Я побежала вниз, села в машину.
— В первую городскую, быстро. Мать в больнице.
Всю дорогу я молчала. Сжимала пакет с апельсинами и молчала.
В больнице я узнала: реанимация, инфаркт, состояние тяжёлое. Врач сказал: «Привезли поздно. Если бы на полчаса раньше...»
Я села на скамейку в коридоре. Игорь стоял рядом. Апельсины лежали на коленях.
— Я её убила, — сказала я. — Своими словами. Своей ненавистью. Я думала, что ненавижу её. А я... я просто хотела, чтобы она меня обняла. Чтобы сказала: «Прости, дочка, я была неправа». Чтобы погладила по голове, как в детстве. А я...
Игорь сел рядом, обнял.
— Ты не знала. Ты не могла знать.
— Я должна была простить её раньше. Не ради неё. Ради себя. Ты же говорил. А я...
Я заплакала. Впервые за много лет. Сидела в больничном коридоре, пахнущем хлоркой, и плакала навзрыд, как маленькая. Как та девочка, которая стояла в углу и смотрела на ремень.
Я сидела у её кровати все эти дни. Держала за руку — сухую, старую, в пигментных пятнах. Смотрела на её лицо — жёлтое, измождённое. И думала о том, что мы так и не поговорили.
Я говорила с ней, пока она лежала без сознания. Говорила всё, что не сказала за двадцать лет.
— Мам, я тебя прощаю. Слышишь? Я тебя прощаю. Ты была слабая. Ты боялась. Ты хотела жить. Я понимаю. Я тоже хочу жить. И я устала ненавидеть. Я устала.
Может, она слышала. Может, нет.
Мать умерла через три дня, не приходя в сознание.
Когда она умерла, я почему-то не плакала. Просто сидела и смотрела, как медсестра накрывает её простынёй.
====
Месяц спустя я стояла в её квартире. В той самой, где на стене остался след от гвоздя. Игорь сказал: продадим, если захочешь.
Я открывала шкафы, перебирала вещи. Старые платья, посуда, фотографии. Нашла папину фотографию — ту самую, которую показывала матери. Она лежала у неё под подушкой. Я не знала, что мать её забрала.
В комоде, под стопкой белья, я нашла конверт. На нем надпись: «Зое».
Я открыла дрожащими руками. Внутри — письмо.
«Доченька,
Я не знаю, как начать. Я никогда не умела говорить с тобой. Когда Витя умер, у меня земля ушла из-под ног. Я думала, что не выживу одна. А ты маленькая, тебя кормить надо. Я встретила Серёжу и думала — вот счастье, вот помощь. А оказалось — наказание. Я ходила по коридору и слушала, как ты кричишь, и не могла войти. Потому что боялась, что он меня убьёт. Или выгонит. И мы останемся на улице. Я выбрала спокойствие. Своё спокойствие, а не тебя. Я это понимаю сейчас.
Я хотела продать квартиру не для себя. Думала, деньги тебе пригодятся. Я хотела подойти, помочь, заслужить прощение. Но не умею. Я только делать больно умею. Прости меня, Зоя. Если сможешь. Если нет — я пойму. Ты была самой лучшей дочкой. А я была плохой матерью. Я это знаю.
Я тебя люблю. Просто не умела показать.
Мама»
Я дочитала и выронила листок. Руки тряслись. Апельсины, которые я принесла в больницу, так и остались лежать в пакете. Я взяла один, почистила. Запах ударил в нос — тот самый, из детства. Запах счастья. Когда папа был жив, когда мы были семьёй.
Я села на пол в пустой квартире, ела апельсин и плакала. Плакала по маме, по папе, по себе маленькой, по несбывшимся надеждам. По гвоздю в стене, по ремню, по всему сразу.
Игорь позвонил через час.
— Ты как?
— Я её простила, — сказала я. — Только поздно. Слишком поздно.
— Не поздно, — сказал он. — Ты себя прости. Это главное.
Я выключила телефон, встала, подошла к стене. Провела рукой по тому месту, где когда-то был гвоздь. След зашпаклевали, покрасили, но я чувствовала его. Как шрам, который всегда болит к перемене погоды.
— Прощаю, мама, — сказала я вслух. — И себя прощаю.
За окном сигналили машины, где-то лаяла собака, жизнь шла своим чередом. А я стояла в пустой квартире и училась жить дальше. Без ненависти. Без обиды.
====
Впереди много интересных историй. Буду рада комментариям!
Поддержите меня - поставьте лайк!
Подпишитесь на канал чтобы не потеряться
====
Рекомендуем почитать