Мы привыкли говорить «Чудовище Франкенштейна», или просто «Франкенштейн», и представлять монстра.
Во множестве фильмов, комиксов и мультфильмов “Чудовище Франкенштейна” — это просто огромная тупая тварь с болтами в шее. Образ довели до чистого хоррор-штампа, отрезав всё лишнее: сомнения, вину, ответственность. В медиа-пространстве от него осталось одно — страшное тело.
На этом фоне мы почти забыли, каким был исходный замысел.
Если открыть роман Мэри Шелли, неожиданно выясняется: чудовище там — прежде всего жертва. А Виктор Франкенштейн — не трагический гений, а человек, который отчаянно хотел быть богом, но категорически не хотел стать отцом.
Я вижу этот текст не как историю “про ужасное создание”, а как историю:
о существе, которое не просило его рождать,
оказалось в мире без инструкций,
с телом, вызывающим отторжение,
и с “родителем”, который от него сбежал.
Он не просил, чтобы его создавали
Виктор Франкенштейн, молодой учёный, одержим идеей “победить смерть”:
- он годами копошится в анатомических театрах;
- собирает части тел;
- экспериментирует с электричеством;
- мечтает о славе — стать тем, кто перешагнул предел.
Момент создания:
- он не думает о том, кто именно “просыпается” в этом теле;
- его занимала сама возможность: “я смогу оживить мёртвое”.
Когда существо открывает глаза и начинает двигаться, викторианский “бог” вместо радости испытывает:
- отвращение к его внешности,
- панический ужас от результата,
- и просто убегает.
И вот здесь начинается важное:
чудовище остаётся совсем одно.
Без языка, без знаний, без понимания:
- где он находится;
- что это за мир;
- какие в нём правила.
У него есть тело и только что возникшее сознание.
В этом смысле это буквально ребёнок: только родившийся, но сразу выброшенный на улицу взрослого мира.
Чудовище как ребёнок, который пытается научиться
Дальше роман показывает как раз то, что редко помнят или не хотят замечать.
Монстр:
- пытается укрыться;
- находит хижину рядом с крестьянским домом;
- начинает подглядывать за семьёй – Де Лэси.
Он:
- смотрит, как они разговаривают;
- слушает, как они читают;
- наблюдает их жесты, эмоции;
- по сути, самоучкой осваивает человеческий мир.
Он:
- учится произносить слова;
- понимает, что значит “добро” и “зло” в их устах;
- испытывает сострадание: видит, как они бедны,
помогает им тайком (подбрасывает дрова и пр.); - влюбляется в эту семью как ребёнок, смотрящий в окно на чужих родителей.
Он никого не трогает.
Он хочет одной вещи: быть одним из них.
В какой-то момент он набирается смелости:
- ждёт, когда слепой старик будет один;
- заходит, начинает с ним говорить;
- и слепой, не видя внешности, принимает его как собеседника и гостя.
Это почти счастливый момент:
если бы в комнате остались только они, всё могло бы быть иначе.
Но приходят другие члены семьи, видят “монстра”,
и реакция предсказуема:
- крик,
- страх,
- попытка защиты,
- чудовище получает отвержение и насилие.
С его стороны это выглядит так:
“я сделал всё правильно.
Я был хорошим.
Я учился.
Я пришёл с открытым сердцем.
Меня всё равно прогнали.”
Это первая, максимально болезненная травма.
Единственный, к кому он тянется, – Виктор
После истории с семьёй Де Ласи чудовище понимает:
- обычные люди его боятся;
- он для них — угрозы, даже если ничего не сделал.
У него остаётся один образ, к которому он может обратиться:
создатель, человек, благодаря которому он вообще есть.
Он сам так и говорит:
- ты мне отец,
- ты мне бог,
- ты единственный, к кому я вправе обратиться.
Когда они наконец встречаются, монстр не бросается в глотку, а:
- объясняет свою историю,
- говорит о пережитом одиночестве и отвержении,
- просит:
«Если ты не можешь сделать меня любимым, сделай хотя бы не таким одиноким — создай мне пару».
В его логике это детская просьба:
“раз меня уже родили,
дай мне того, с кем я смогу быть не чужим”.
Реакция Виктора:
- ужас от того, что он создал;
- страх “а если они породят новых, и их станет много → человечеству грозит опасность”;
- резкое решение:
«нет, я тоже не дам тебе того, кого ты можешь любить».
После этого линия убийств, мести, преследований – это уже не “злой монстр появился”,
а существо психически сломанное:
- он усвоил, что мир ему не рад;
- он усвоил, что даже тот, кому он обязан существованием,
ненавидит его и стыдится; - его детская попытка найти место в мире заканчивается
однозначным «тебя не должно быть».
Виктор Франкенштейн: хотел быть Богом, не хотел становиться отцом
Виктор в этом ракурсе перестаёт быть трагическим герой-учёным.
Он становится фигурой:
- нарциссического творца,
который желает: славы,
прорыва,
собственного имени в истории; - и инфантильного родителя, который: не думает о том, кого он рождает,
не планирует быть рядом,
не готов принимать последствия.
Он ужасается чудовищу как неудачному проекту:
“я создал не то, что хотел увидеть”.
Вместо того чтобы:
- взять на себя роль ответственного за то, что сделал,
- он: убегает,
отказывается,
после просит только одного – чтобы то, что он создал, исчезло.
По сути, он пытается “отменить” собственное родительство.
И вот здесь очень уместно всплывает мысль,
которую Экзюпери сформулировал в другой книге, но которая здесь обретает плоть:
если ты кого‑то “приручил” — создал, привёл в мир,
дал ему надеяться и ждать —
ты уже не можешь просто уйти, сказав: “я передумал”.
Виктор приручает монстра в базовом смысле:
- даёт ему существование;
- даёт ему возможность мыслить и чувствовать;
- становится фигурой, к которой тот тянется, как к центру.
И ровно в тот момент, когда это “приручение” требует ответных шагов —
не экспериментов, а участия, объяснений, принятия —
он отступает.
Это нарушение негласного, но очень фундаментального договора:
“если ты дал кому‑то появиться в этом мире и сделал так, что он нуждается в тебе — ты за это отвечаешь”.
Монстр как жертва — и с чем это рифмуется сегодня
Если перестать смотреть на чудовище как на объект страха,
становится видно:
- это ребёнок, который вырос без родителя,
- это существо, которое пыталось научиться быть человеком,
но каждый раз получало: «ты не такой»,
«ты пугаешь»,
«тебя не должно быть».
Конечно, это всё доведено до готического гротеска.
Но нерв в том, что по отношению к тем, кого мы “создаём”,
в большом и малом, схема легко повторяется.
«Франкенштейн» задаёт очень неудобный вопрос:
если ты берёшь на себя роль создателя,
готов ли ты взять на себя и роль того, кто будет рядом —
объяснять, принимать, не отталкивать созданное при первом же ужасе от несовершенства?
И да, здесь уместна и лёгкая отсылка к Шарикову, и к любым нашим “шариковым” и “франкенштейнам” в современной жизни:
людям и явлениям, которых система сначала выращивает,
а потом делает вид, что “они сами такие, мы тут ни при чём”.
Для меня «Франкенштейн» в этом ракурсе перестаёт быть “историей о страшном монстре”.
Это книга о:
- созданных и брошенных,
- о творцах, которые не хотели быть родителями,
- и о том, что чудовищами чаще всего становятся
не в момент “оживления”, а в тот день, когда за ними захлопывают дверь.