— Зинуля, ты селедочку-то подвигай, не задерживай. Люди, между прочим, помянуть хотят, а не на пустой стол смотреть, — скорбно, но с отчетливыми металлическими нотками произнесла Маргарита, поправляя на голове черную вуалетку.
Зинаида, женщина пятидесяти восьми лет от роду, работающая старшим завскладом на мебельной фабрике, мысленно досчитала до десяти. Потом для верности до пятнадцати. На блузке в районе груди опасно натянулась пуговица — верный признак того, что Зинаида сдерживает глубокий вздох.
Поминки по их матери, Клавдии Ильиничне, проходили в её же собственной трехкомнатной квартире. Квартира была классической: на полу лежал паркет «елочкой», помнящий еще Брежнева, в углу громоздилась полированная чешская стенка, а в воздухе витал неистребимый аромат нафталина, валокордина и застарелой пыли. На столе теснились хрустальные салатницы. Никаких горячих супов и прочего мещанства, только холодные закуски, голубцы в томатной подливе и монументальный холодец, который Зинаида варила всю ночь, пока Маргарита «морально восстанавливалась» после потрясения.
Валера, муж Зинаиды, мужчина основательный и немногословный, меланхолично жевал соленый огурец, изредка бросая на свояченицу взгляды, в которых читалось нескрываемое антропологическое любопытство.
Риточка, или Маргарита, была младшей. Ей перевалило за пятьдесят, но она упорно несла в массы образ юной, трепетной лани, случайно забредшей в этот жестокий мир коммунальных платежей и скидок на туалетную бумагу. Губы ее были слегка увеличены («как у обиженной утки», — философски замечал Валера), на плечах покоилась траурная шаль, а в руках она сжимала кружевной платочек, которым периодически промокала абсолютно сухие глаза.
— Мамочка так меня любила, так любила… — затянула Риточка, отправляя в рот солидный кусок буженины. — Мы с ней были духовно связаны! Вы-то с Валерой люди приземленные, вам бы только ремонты делать да квитанции оплачивать. А маме нужен был полет!
Зинаида молча положила себе на тарелку немного пюре. «Полет» Клавдии Ильиничне она обеспечивала лично, таская тяжеленные пакеты с продуктами на пятый этаж без лифта каждые выходные. В то время как «духовная связь» Риты выражалась в звонках раз в месяц с просьбой одолжить денег до зарплаты, потому что ей срочно понадобились новые итальянские сапоги по цене чугунного моста.
Наш человек, как известно, даже на поминках умудряется устроить ток-шоу, только без рекламных пауз. Родственники, тетушки и соседки притихли, чувствуя, что в воздухе запахло не только укропом, но и большим переделом имущества.
— Да, Ритуля, — подала голос тетя Нина, мамина соседка. — Ты уж теперь береги себя. Квартира-то какая… Центр почти.
Слово «квартира» сработало как спусковой крючок. Маргарита вдруг перестала жевать, выпрямилась и обвела присутствующих взглядом женщины, которая только что осознала свою историческую миссию.
Она встала, грациозно обогнула стол, едва не смахнув подолом черного платья графин с вишневым киселем, и подошла к той самой полированной стенке. Все знали: там, в недрах, за хрустальными бокалами, которые доставались только на Новый год, хранится Святое. Зеленая картонная папка с тесемочками. В ней Клавдия Ильинична держала все документы на недвижимость.
Щелкнула дверца. Зашуршал картон. Риточка извлекла пухлую зеленую папку и торжественно прижала ее к своей обильно задрапированной груди.
— Значит так, — звенящим голосом объявила она, поворачиваясь к сестре. — Зина. Я женщина честная и скрывать ничего не собираюсь. Квартира достанется мне!
Над столом повисла тишина, нарушаемая лишь хрустом — это Валера с интересом надкусил свежую редиску.
— Рита, сядь. Не время сейчас, — спокойно сказала Зинаида, глядя на сестру поверх очков.
— Самое время! — взвизгнула Риточка, окончательно забыв про образ трепетной лани. — Ты всю жизнь маме только носки вязала да пыль протирала! Ты не помогала ей морально! Ты не давала ей кислорода! А я… я страдала вместе с ней! У меня нервная система ни к черту! Мне нужно восстанавливаться, может, на море поехать!
Рита распахнула свою необъятную сумку, имитирующую кожу молодого крокодила, и решительным жестом запихнула туда зеленую папку.
— Перебьешься без наследства, Зина! Ты нам не помогала! Тебе вон Валерка твой на даче пусть хоромы строит. А это — моё! По праву любви!
Тетушки охнули. Кто-то потянулся за валокордином. Валера перестал жевать и вопросительно посмотрел на жену, чуть приподнявшись со стула. В его широких плечах читалась готовность изъять папку вместе с сумкой и, если потребуется, самой Ритой.
Но Зинаида лишь едва заметно положила руку на рукав мужа.
Ее лицо оставалось абсолютно безмятежным. Более того, в уголках губ притаилась легкая, почти нежная улыбка. Она посмотрела на раскрасневшуюся сестру, которая, тяжело дыша, застегивала молнию на своей сумке-крокодиле.
— Хорошо, Рита, — мягко сказала Зинаида. — Как скажешь. Забирай.
Рита даже опешила от такой покладистости. Она ожидала криков, драки за квадратные метры, вырывания волос. А тут — «забирай». Победно вздернув нос, младшая сестра поправила вуалетку, пробормотала что-то про то, что ей нужно срочно позвонить своему риелтору, и, гордо цокая каблуками, покинула квартиру. Хлопнула входная дверь.
Родственники сидели в шоке.
— Зинка… ты чего? — прошептала тетя Нина. — Она ж тебя по миру пустит! Она ж документы унесла!
Валера наклонился к уху жены.
— Зин, — басом спросил он. — Может, догнать бестолочь? Чего она удумала-то? Мы ж ей скажем…
— Сиди, Валера, ешь холодец, — ласково перебила его Зинаида, отпивая вишневый кисель. — Пусть девочка порадуется. Пусть представляет, как она тут золотые унитазы ставит. У человека, может, первый раз в жизни такая большая, светлая мечта появилась.