— Катерина, я ухожу в закат, но свои законные метры забираю с собой! — торжественно, как диктор Левитан по радио, объявил Виктор, стоя посреди кухни.
Катя, женщина пятидесяти с небольшим лет от роду, чья жизненная мудрость давно переросла стадию «плакать в подушку» и перешла в фазу «скептически приподнятая бровь», медленно вытерла руки кухонным полотенцем. На плите тихо булькала вода под макароны, в духовке томилась утка с яблоками, а в воздухе витал уютный аромат домашнего спокойствия, который Виктор сейчас безжалостно распиливал своим заявлением.
Виктор стоял в позе Наполеона. Правда, Наполеон вряд ли носил вытянутые на коленях треники сомнительного серого цвета, у которых, казалось, давно отросли собственные суставы. В руках муж держал бумажку — «Соглашение о добровольном разделе совместно нажитого имущества».
Катя взяла листок двумя пальцами, словно это был фантик от давно просроченной конфеты, пробежала глазами по строчкам, напечатанным крупным шрифтом, и... хрусь. Сначала пополам. Потом еще раз. И аккуратно отправила обрывки в мусорное ведро, прямо на картофельные очистки.
— Ты... ты что творишь?! — у Вити даже голос дал петуха от возмущения. — Это официальный документ! Я его в интернете скачал!
— Витенька, — ласково, но с интонацией удава, гипнотизирующего кролика, начала Катя. — В интернете еще пишут, что Земля плоская. А твои «законные метры» заканчиваются ровно там, где начинается коврик у входной двери. Тот самый, который вытаптываешь уже тридцать лет.
Катя налила себе чаю, отодвинув в сторону тарелку с надкусанным тульским пряником. Ситуация была классической, как сюжеты старых советских фильмов. Седина в бороду — бес в ребро. Только вместо беса в ребро Виктора толкнула какая-то Элеонора, женщина «возвышенной душевной организации», с которой он познакомился на выставке авангардного искусства (куда его занесло исключительно потому, что там бесплатно наливали шампанское).
Элеоноре было слегка за сорок, она носила объемные шарфы, питалась пророщенной пшеницей и свято верила, что Виктор — непризнанный гений современности. Гению для полного раскрытия потенциала не хватало только одного: собственной жилплощади.
Виктор, окрыленный новыми чувствами, внезапно вспомнил, что их с Катей трехкомнатная квартира, расположенная в очень удачном районе, была куплена в далеком 1998 году, уже после штампа в паспорте. А значит, по его мужской логике, ровно половина кирпичей, паркета и старенького фикуса в углу принадлежала ему.
Только вот память у Вити была избирательной. Он напрочь забыл одну «маленькую» деталь. Квартира покупалась на деньги Катиной мамы, Антонины Ивановны. Мама тогда продала добротный дом в пригороде, добавила свои накопления с книжки и привезла деньги в буквальном смысле в холщовой сумке. Виктор в тот исторический момент лежал на диване с приступом радикулита и жаловался на несправедливость мироустройства. В договоре купли-продажи его имени не было, но закон, как известно, слеп: куплено в браке — значит, общее.
— Катя, я не шучу, — Виктор попытался нахмурить брови, чтобы казаться солиднее. — Я консультировался. Мне положена половина! Мы с Элей планируем купить уютное гнездышко. Так что давай по-хорошему: ты выплачиваешь мне мою долю деньгами, и мы расходимся, как цивилизованные люди.
— Твою долю? — Катя хмыкнула, отпивая чай. — А в чем она измеряется, Витя? В количестве продавленных пружин на диване? Или в тех двух ржавых отвертках, что ты принес с собой, когда мы съезжались? У меня таких денег нет. Выплачивать тебе стоимость половины квартиры — это как за Эрмитаж рассчитываться.
— Ах так?! — Виктор театрально взмахнул руками. — Ну хорошо! Раз ты не хочешь по-хорошему, я переезжаю в свою половину! И не один! Посмотрим, как ты запоешь, когда мы будем тут жить вместе!
С этими словами он хлопнул дверью так, что фикус испуганно сбросил пару желтых листьев. Катя лишь покачала головой. Только наш человек может с таким пафосом уходить из дома, чтобы через два часа вернуться, потому что забыл зарядку от телефона и теплые носки.
Через неделю угроза Виктора воплотилась в жизнь. Он действительно привел Элеонору.
Катя восприняла это с философским спокойствием самурая. Раздел в натуре? Пожалуйста. Она выделила им самую дальнюю комнату, предварительно вынеся оттуда свой любимый торшер и телевизор.
Началась эпоха великого квартирного противостояния. Элеонора оказалась существом совершенно не приспособленным к суровому быту. Она раскладывала по подоконникам какие-то сушеные травы для очистки ауры и морщила нос каждый раз, когда Катя готовила ужин.
— Екатерина, — как-то раз манерно протянула муза, заходя на кухню. — Вы не могли бы готовить свои... э-э... тефтели в томатной подливке когда нас нет дома? Запах мяса разрушает мои тонкие вибрации космоса.
— Милочка, — Катя щедро сыпанула в подливку черного перца. — Мои вибрации разрушаются, когда я вижу квитанцию за коммуналку. Кстати о ней!
Вечером Катя положила перед Виктором бумажку с расчетами.
— Что это? — насторожился муж, отрываясь от созерцания пустоты.
— Это, Витенька, суровая проза жизни. Вы живете на «своей» половине? Живете. Воду льете? Льете. Элеонора твоя вчера в ванной два часа плескалась, видимо, карму отмывала. Свет горит, интернет работает. Будь добр, оплати ровно половину от общего счета.
Глаза Виктора округлились. Оказалось, что статус «непризнанного гения» и «свободного художника жизни» плохо монетизируется. Свои скромные доходы он уже успел спустить на шелковый халат для музы и бутылку элитного вина. Денег не было.
— Кать, ну мы же не чужие люди... — завел он старую пластинку. — Подожди до зарплаты.
— Чужие, Витя, чужие. У нас капитализм и рыночные отношения. Не заплатишь до пятницы — я на роутер пароль поставлю, а горячую воду перекрою. Вентиль-то на моей территории, в туалете.
Напряжение росло с каждым днем. Катя вела партизанскую войну с изяществом опытного стратега. Когда Элеонора пыталась занять стиральную машинку своими экологичными льняными рубашками, Катя просто вытаскивала шнур из розетки и прятала его в своей комнате. «Машинка покупалась на мою премию, — невозмутимо заявляла она. — Это мое личное имущество, руками не трогать».
В холодильнике появилась четкая граница из красного скотча. На полке Виктора грустил одинокий кусочек сыра с плесенью (причем плесень там появилась явно не благородным путем) и пучок сельдерея. На полке Кати стояли кастрюли с гуляшом, банки с маринованными огурчиками и контейнеры с пловом. По вечерам Виктор тоскливо смотрел на эту гастрономическую роскошь, глотая слюну под аккомпанемент стихов Элеоноры о вечной любви.
К концу первого месяца коммунального ада Элеонора начала сдавать позиции. Ее возвышенная натура не выдерживала запаха хозяйственного мыла по утрам и лязганья замков (Катя врезала замок в свою спальню и демонстративно щелкала им каждый раз, уходя на работу).
— Витя, я так больше не могу! — закатила истерику муза в коридоре, споткнувшись о швабру, которую Катя «случайно» оставила поперек прохода. — Либо мы продаем эту квартиру, либо я ухожу от тебя в общежитие к художникам! Там хотя бы люди искусства!
Виктор, доведенный до отчаяния перспективой потерять свое юное сокровище, ворвался к Кате на кухню.
— Всё! Мое терпение лопнуло! — заорал он, размахивая руками. — Я подаю в суд! Мы продадим эту квартиру с молотка, и я получу свои деньги! Ты останешься ни с чем, на улице!
Катя спокойно помешала чай ложечкой. Она ждала этого момента.
— Зачем же в суд, Витя? — кротко вздохнула она, и в ее глазах блеснул совершенно недобрый огонек. — Суды — это долго, пошлины платить надо. Давай так. Я согласна. Мы делим квартиру. Я даже сама найду покупателей на твою долю, чтобы тебе не возиться.
Виктор опешил. Он ожидал скандала, слез, уговоров, а тут — полная капитуляция.
— П-правда? — заикаясь, спросил он.
— Конечно. Только тебе нужно будет подписать одну доверенность у нотариуса, чтобы я могла вести дела от твоего имени, и пару бумаг по перепланировке. Чистая формальность, чтобы узаконить твои метры перед продажей.
Виктор довольно потирал руки, предвкушая, как скоро переедет в новенькую студию с Элеонорой, купит новую мебель и заживет как настоящий барин.
Но муж и представить не мог, что на самом деле удумала его жена, когда ночью, вооружившись строительной рулеткой, планом БТИ и пожелтевшим маминым дневником из далекого 1998 года, вычерчивала красным маркером какую-то очень странную, ломаную линию прямо по центру коридора...