Субботнее утро в доме Нины Петровны пахло пирогами с капустой и легким ароматом валерианы, которую она капала в чай «от нервов».
Солнце пробивалось сквозь тюль с незабудками, ложилось квадратами на выцветший паркет и, казалось, сулило идеальный выходной день.
Павел, зять, допивал третью чашку кофе, наблюдая, как его жена Лена помогает теще перебирать крупу.
Их дети, шестилетний Егор и четырехлетняя Алиса, с гиканьем носились по коридору, периодически влетая в кухню, чтобы стащить печенье.
— Паш, ты не против, если мы сегодня борщ сварим? На три дня хватит, — спросила Нина Петровна, ловко пересыпая гречку в трехлитровую банку. — А то в выходные вы приедете, в будни я одна, а кастрюлю мыть — себе дороже.
— Да ради Бога, Нина Петровна, — Павел улыбнулся, пряча усмешку в кружку.
Тещина бережливость была отдельным видом искусства, граничащим с сюрреализмом.
Она могла полчаса рассказывать о том, как выгодно купила спички на оптовой базе, и в то же время искренне не понимала, зачем покупать новую технику, если старому телевизору «всего-то» двадцать пять лет.
Внезапно идиллия рухнула. Из коридора донесся топот, затем звук захлопнувшейся двери туалета, детский визг «Я первый!» и громкий плач Алисы.
— Ма-а-ам! А Егорка меня не пускает! — голосила дочка.
— Егор, открой дверь! — крикнула Лена, не отрываясь от пшена. — Нехорошо девочек обижать!
Нина Петровна вздохнула и, промокнув руки полотенцем, направилась наводить порядок.
Через минуту она вернулась, неся перед собой, словно скипетр, пустую втулку от туалетной бумаги.
Тишина в кухне стала абсолютной. Даже сахар в сахарнице, казалось, звенел от напряжения. Нина Петровна подняла втулку повыше, чтобы все видели.
— Я это... к чему веду, — начала она голосом, каким обычно объявляют о конце света. — Я понимаю, дети, выходные, все дела. Но это просто невозможно. В четверг только рулон повесила. Большой, между прочим, не из дешевых. И вот.
Она выразительно покачала втулкой. Лена покраснела, как вареный рак.
— Мам, ну что ты начинаешь? Подумаешь, бумага закончилась. Мы в магазин сходим, купим.
— Дело не в том, чтобы сходить! — пафосно возразила Нина Петровна. — Дело в принципе! Вчетвером за два дня целый рулон! Вы что, ее едите? Я одна живу, мне на месяц хватает. А вы приезжаете, и начинается: вода льется рекой, свет горит во всех комнатах, бумага летит со скоростью звука.
Павел поперхнулся кофе. Ему показалось, что он ослышался. Мужчина посмотрел на Лену, ища поддержки. Женщина смотрела в тарелку, делая вид, что изучает узор крупы.
— Нина Петровна, — Павел поставил кружку на стол, стараясь говорить спокойно. — Мы, конечно, извиняемся. Мы купим новый рулон. Давайте я сейчас схожу.
— Да не надо мне нового рулона! — отрезала теща. — Я уже достала из запасов. Но на будущее, Паша, имей в виду. Приезжайте, конечно, мы всегда рады. Но туалетную бумагу, наверное, лучше привозить свою, чтобы я не разорялась. А то при нынешних ценах... у меня пенсия не резиновая...
Воздух в кухне стал напряженный. Павел почувствовал, как к лицу приливает кровь.
Сначала ему стало дико смешно. Настолько абсурдной показалась ситуация. Туалетная бумага.
Предмет, о котором в приличном обществе вслух не говорят, стал яблоком раздора. Но смех быстро прошел, сменившись глухой обидой.
— Мама! — Лена вскинула голову, в глазах блестели слезы. — Как тебе не стыдно? Мы приехали тебя навестить, помочь по хозяйству, Паша тебе кран на кухне в прошлый раз починил бесплатно... А ты нам — про бумагу?
— А что — бумага? — Нина Петровна ничуть не смутилась. Она положила втулку на стол и села на свое место. — Бумага — это такой же ресурс, как и все остальное. Или, по-вашему, раз я мать, то должна вам всем бесплатно? И свет, и воду, и бумагу? Вы взрослые люди, у вас зарплаты, между прочим, побольше моей пенсии. Могли бы и сами догадаться внести свою лепту.
— Мы тебе продукты привезли! На две тысячи! — Лена уже не скрывала слез. — Торт, колбасу, сыр...
— Это подарок, — отрезала Нина Петровна. — А бумага — это расходник. Или вы думаете, я не вижу, как Егорка целые полосы отрывает и в унитаз кидает просто так, чтобы посмотреть, как смывается? Я ему вчера замечание сделала, а он мне: «А дедушка мне раньше разрешает». Дедушка разрешает! Дома у себя пусть разрешает, а здесь мои правила.
Павел молчал. Он смотрел на тещу и видел ее в новом свете. Не просто ворчливую пожилую женщину, а человека, для которого контроль над расходом туалетной бумаги был, видимо, способом утвердить свою власть на своей территории.
Или, может быть, это был крик о помощи, невысказанная обида на то, что они редко приезжают, что жизнь проходит мимо, а единственное, на что она может повлиять, — это количество рулонов в чулане.
— Хорошо, Нина Петровна, — наконец произнес он, и голос его прозвучал глухо. — Вы правы. Мы будем привозить свою. В следующий раз привезем упаковку. Самую лучшую, мягкую, трехслойную. И будем метраж учитывать, чтобы не обанкротить вас.
В его словах не было сарказма. Была ледяная вежливость. Нина Петровна поджала губы, почувствовав подвох, но не поняла, в чем он заключался.
— Ну вот и договорились, — сказала она миролюбиво, словно только что решила важный хозяйственный вопрос. — А то я уж думала, как вам намекнуть. А вы сами всё поняли. Лен, ты чего ревешь? Из-за ерунды какой...
— Это не ерунда, мама, — дочь встала из-за стола. — Пойду, дети там... подерутся еще...
Она вышла. Павел остался один на один с тещей и недопитым кофе.
— Обиделась, — констатировала Нина Петровна. — Ну что за люди, слова не скажи. Вечно всё в штыки воспринимают. А ты, Паш, не переживай. Я же не со зла. Я по-хозяйски. Вы молодые, вам лишь бы тратить.
Павел кивнул, допил кофе и тоже вышел из кухни. Он нашел Лену в детской, где она безуспешно пыталась уложить разошедшихся детей на «тихий час». Глаза у жены были красные.
— Лен, ну чего ты? — он обнял ее за плечи. — Забей. Мама твоя — человек старой закалки. Для нее это принципиально.
— Для нее принципиально испортить нам выходные, — всхлипнула Лена. — Каждый раз что-то находит. То свет жжем, то воду зря льем, то едим много. А теперь — бумага. Паш, мне стыдно перед тобой.
— Глупости, — соврал Павел.
На самом деле ему было обидно, но не за себя, а за Лену и за детей, которых, по сути, назвали нахлебниками, пользующимися бабушкиным туалетом без лицензии.
День как-то сразу поблек. Борщ варили молча. Дети, почувствовав напряжение, притихли и играли в уголке.
Нина Петровна, словно ничего не произошло, громко разговаривала по телефону с подругой, жалуясь на «молодежь, которая совсем не ценит чужой труд».
Вечером, когда дети уснули, Павел с Леной сидели на кухне. За стеной, в своей комнате, теща смотрела телевизор.
— Завтра уедем пораньше, — тихо сказала Лена. — Скажу, что у Егора температура поднялась.
— Не надо врать, — Павел покачал головой. — Это сделает только хуже. Уедем, как обычно, с улыбкой, но бумагу... бумагу я запомню.
Он усмехнулся. Ситуация отпустила, превратившись в семейный анекдот, который они будут рассказывать друзьям, но осадок остался.
Утром в воскресенье Павел проснулся раньше всех. На цыпочках, чтобы не разбудить тещу, он вышел на улицу и доехал до круглосуточного супермаркета.
Вернулся мужчина с огромной упаковкой туалетной бумаги — двадцать четыре рулона, «самая мягкая, премиум, с тиснением и ароматом ромашки».
Он торжественно водрузил эту гору на кухонный стол, как раз к тому моменту, когда Нина Петровна вышла ставить чайник.
— Доброе утро, Нина Петровна, — бодро сказал Павел. — Вот, как договаривались. Наша, можно сказать, стратегическая инициатива. Этого, я думаю, до Нового года хватит. Или даже до следующего вашего дня рождения.
Нина Петровна уставилась на упаковку. Челюсть ее слегка отвисла. Двадцать четыре рулона громоздились на столе, заслоняя собой сахарницу и хлебницу. Они были розовые, пушистые и выглядели вызывающе.
— Ты чего, Паша? — наконец выдохнула она. — С ума сошел? Куда мне столько? У меня чулан маленький!
— Ну, вы же говорили, что мы много тратим, — пожал плечами Павел. — Вот мы и вносим свой вклад. Оптом, так сказать. Экономичнее.
Лена, вышедшая на шум, прыснула в кулак, но быстро приняла серьезное выражение лица.
— Мам, правда, не стесняйся. Это Паша от души.
Нина Петровна стояла, растерянно моргая. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Потом открыла снова.
— Ну вы... это... спасибо, конечно, — выдавила она. — Но это же сколько места займет!
— Место — не главное, главное — чтобы вы не разорялись, — добил Павел, и в его голосе проскользнула нотка ехидства, которую он не смог подавить.
Теща поджала губы, взяла чайник и молча налила себе воды. Весь завтрак прошел в гробовом молчании.
Нина Петровна косилась на розовый монумент на столе, как на вражеский танк, вторгшийся на ее территорию.
Дети, увидев такое количество бумаги, немедленно захотели поиграть в «снежки», но были строго остановлены матерью.
Сборы были быстрыми. Прощание — сухим. Нина Петровна стояла в дверях и смотрела, как зять грузит сумки в машину.
— Ну, приезжайте, если что... — сказала она не слишком уверенно.
— Обязательно, Нина Петровна, — кивнул Павел, усаживаясь за руль. — И вы к нам приезжайте. Только предупредите заранее, мы вам отдельную упаковку бумаги купим. А то у нас своя, понимаете ли... расходная часть бюджета.
Дверца машины хлопнула, и автомобиль выехал со двора. В зеркало заднего вида Павел видел, как теща все еще стоит на крыльце, маленькая и какая-то вдруг постаревшая, глядя им вслед.
— Паш, ты зря это с бумагой, — вздохнула Лена, когда они отъехали. — Она же не со зла. Она просто... такая. Вечно боится, что на нее сядут и ноги свесят.
— Я знаю, — кивнул Павел. — Но иногда, Лена, нужно давать сдачи. Не деньгами, конечно. А... добротой. Ты видела ее лицо? Она теперь месяц будет думать, куда эти рулоны деть. И каждый раз, заходя в туалет, будет вспоминать наш разговор. Может, в следующий раз, прежде чем сказать какую-нибудь гадость, подумает.
Лена молчала, глядя в окно. За городом мелькали березы.
— Знаешь, а она права, — вдруг тихо сказала женщина. — В какой-то степени. Мы реально много тратим, когда приезжаем. И свет, и вода... Просто она не умеет это нормально сказать. Начинает с бумаги, а заканчивается черт знает чем.
— А с чего надо было начинать? — спросил Павел. — С того, что она скучает? Что ей не хватает внимания не по праздникам, а просто так? Что ей обидно, что мы приезжаем только на выходные поесть ее пирогов и уехать? С этого надо было начинать, а не с подсчета миллиметров целлюлозы.
В машине повисла тишина. Егорка сопел в детском кресле, Алиса теребила куклу.
Прошла неделя. Нина Петровна не звонила. Лена сама набрала ее в среду вечером.
— Мам, привет. Как дела?
— Да нормально, — голос у матери был какой-то уставший. — Бумагу вашу по шкафам распихала. Везде теперь торчат эти розовые рулоны. Как зайду в спальню — думаю, что вы ко мне приехали.
Лена улыбнулась в трубку.
— Мам, ты это... не обижайся на Пашу. Он хотел как лучше.
— Да знаю я, — неожиданно легко согласилась Нина Петровна. — Я, дочь, сама дура. С языка сорвалось. Ну бумага, ну подумаешь... Старая я уже, наверное, глупая. Вы приезжайте в субботу. Пирожков с черникой напеку, как вы любите. И бумагу... берите мою, не надо свою. Я в аптеке по акции купила, мне на год хватит, с учетом ваших визитов.
Лена передала разговор Павлу. Он усмехнулся, но в усмешке не было прежней горечи.
— Ну что, едем? — спросил он.
— Едем, — кивнула Лена. — Только знаешь что?
— Что?
— Давай все-таки заедем в магазин. Купим коробку конфет и... еще одну упаковку бумаги. Пусть у нее будет, для полного счастья.
Павел рассмеялся и обнял жену.
— Договорились. Но это будет последняя упаковка в этом году. А то у нас бюджет не резиновый.
В субботу они снова сидели на кухне у Нины Петровны. Пахло пирогами и почему-то все той же валерьянкой.
Солнце светило в окна, дети носились по коридору, периодически влетая в кухню за печеньем.
А на отдельной полке в прихожей, на самом видном месте, гордо возвышались две больших упаковки — один «аптечный» Нины Петровны, тонкий и серый, и один Пашин, розовый и пушистый.