И снова про семейную память. Самый, наверное, неудобный и сложный текст на эту тему.
Мои родители очень любили своих родителей. И родителей своих родителей. И вообще, нашу большую семью в целом, со всеми ее ответвлениями и боковыми ветвями. С отдельными представителями могли ругаться до даже не до криков, а до сурового молчания. Которое длилось самое большее пару лет.
Но нас, молодую поросль, родных, двоюродных и троюродных, они все любили безмерно. И старались, как умели, передать нам и семейные реликвии и семейные байки. Каждый семейный праздник заканчивался одинаково: доставались с полок толстенные фотоальбомы, а с парадных мест сервантов – вещи и вещицы. В процессе рассматривания фотографий пересказывались на сотый и сто первый разы семейные истории и легенды: как баба Валя чуть под трибунал не попала, как Гена тракторист гадание попортил, как бабу Дусю немец спас, как Светочка в мед пошла, как дядя Ваня в погребе тонул, как пан дедушка Атанас на работу сходил и прочие. Короче не истории, а сплошная Астрид Линдгрен и ее незабвенный Эмиль из Леннеберги. Нам рассказывали все эти были и небылицы, мы слушали, развесив уши, за окнами сгущалась ночная тьма, а со стен, с еще даже не очень пожелтевших фотографий на нас смотрели наши дедушки и бабушки. Красота.
Но, не совсем. Про одного персонажа семейной истории все упорно молчали. Про дедушку Андрея, отца моей незабвенной матушки. Говорили глухо, что он был из волжских немцев, потом его сослали, в ссылке он познакомился с бабушкой, потом родилась мама, потом они развелись, потом его след простыл. Все слишком быстро и слишком просто. Никакой конкретики. Ни цвета волос, ни профессии, ни причин развода, ни одной байки. Ничего.
И вот, как-то будучи как раз на Волге, у родственников я спросил, что мол где хотя бы то село, откуда был дед. Или город. Короче, поднял тему. Как оказалось, вовремя. Мама сказала, что дед Андреас вовсе не с Волги. Сказала и осеклась. Но слово было сказано.
Пять дней я ходил за родителями по пятам, пытаясь выспросить. И однажды вечером отец, налив себе и мне чаю, раскрыв окно веранды и положив перед собой не сигарету, а целую пачку, сказал, что, мол садись и слушай. Хотел, получай.
Как оказалось, дед действительно был не с Волги. Но Волга в его судьбе сыграла большую роль. Вообще-то он был такой не один, жизни многих людей Волга разделила на до и после. Их было так много, что прямо целая армия. Шестая, для точности. Генерала-фельдмаршала Фридриха Паулюса. И дедушка, Гартвих Андреас Конрад, в ней служил. Как верный солдат Рейха. Чем для верных солдат Рейха из шестой армии Паулюса кончилось дело, полагаю, знаете, повторять не надо.
Разве что дед чудом выжил, свезло. Как нам поведала бабушка, неслышно вышедшая на веранду, его спасло то, что он скинул свою форму и переоделся простым шутце, солдатиком. Что там у него была за форма, которую надо было сбрасывать, чтоб не грохнули без слов, я не расспрашивал. Я был несколько пришиблен свалившимся знанием.
В итоге дед попал в плен. Потом стройки великих строек коммунизма и Норильск. Где он, будучи уже ссыльнопоселенцем, в шестьдесят первом году и встретил бабушку. Юную харьковчанку, приехавшую по распределению. Спортсменку и комсомолку, пережившую оккупацию, сначала трудившуюся на восстановлении родного города, только окончившую институт и отправленную в дальнюю даль.
Что было дальше, понятно. Юная барышня влюбляется в сорокалетнего интеллигентного красавца, которого последние годы конечно потрепали, но сделали его скорее загадочно мужественным, чем убогим и сломленным. Потом родился ребенок, а потом дед рассказал бабушке правду. И она его бросила. А сама чуть не наложила на себя руки. Но, благо, это был минутный порыв, хотя вполне понятный.
В конце разговора, отец, большого юмора человек, сказал мне, что я теперь настоящий маленький мальчик из анекдота: мой дед взаправду воевал с немцами. Мы посмеялись и пошли спать. Никаких угрызений совести по поводу дедушки фашиста я не испытывал. Кошмары не мучали, девочка в красном пальто перед мысленным взором не вставала. Ни тогда, ни сейчас. Разве что об этом не очень удобно говорить. Это явно не то, чем стоит гордиться. И не то, что стоит поднимать на гербовом щите.
Однако, я это рассказал. Два раза. Первый раз я это рассказал на историческом факультете, на семинаре об исторической памяти. В качестве примера к мысли. Я отстаивал тезис, гласящий, что история народа для широких народный масс, по своему назначению подобна истории семьи для той самой семьи. Ее предназначение состоит не в том, чтобы выяснить, как оно все было на самом деле. Она должна объединять, успокаивать и дарить положительные эмоции. По этой причине, из нее всегда вычеркивают тех, кто таковых эмоций не несет.
Но вот в чем штука, если из семейной истории всех этих людей можно вычеркнуть относительно безболезненно, то что будет, если мы начнем их вычеркивать из истории страны. Вопрос, на самом деле, не праздный. Особенно для исторической традиции нашего Отечества.
Автор: Игорь Лужецкий