Понятие «страдания» будет рассмотрено в узком метафизическом ключе. Исходная формула звучит так: страдание есть экзистенциальное переживание, возникающее из осознания ущербности мира и невыносимости человеческого положения в нём.
В популярной культуре подобная мысль нередко формулируется предельно жёстко: человеческое сознание представляется эволюционной ошибкой, болезненным изломом природы, породившим сломленное существо, способное осознавать собственную ненужность и бессилие.
Приведем цитату из культового сериала Ника Пиццолатто «Настоящий детектив (монолог Расти Коула).
❝ Я полагаю, что человеческое сознание — огромная ошибка эволюции. Мы стали копаться в себе, и часть природы оказалась от неё самой изолирована. Мы создания, которых, по законам природы, быть не должно... Мы существа, поглощенные иллюзией индивидуальности, этим придатком сенсорного опыта и чувств. Мы запрограммированы, что каждый человек — это личность. Но на самом деле мы никто... Лучшее, что мы можем сделать, как биологический вид, — противостоять программированию. Отказаться от размножения. Взяться за руки и вымереть. ❞
Откуда возникает этот безнадёжный пессимизм? Является ли он всего лишь литературной позой, эстетикой «тёмного реализма», или за ним стоит серьёзная философская и научная традиция?
И почему подобные интонации перекликаются с мифологией древнего мира — с образами страдающих богов? Неужели речь идёт об архетипической структуре сознания, о повторяющемся мотиве разума, столкнувшегося с собственной обусловленностью? Возможно, трагедия «богов» — это метафора внутреннего опыта человека, который ежедневно разрушает собственные иллюзии о свободе воли и исключительности.
Современная наука о сознании делает лишь первые, но всё более уверенные шаги. И по мере продвижения вперёд она вскрывает философские «шкатулки Пандоры». Одна из центральных точек — проблема свободы воли. В религиозной, а затем и философской традиции человек рассматривался как существо, способное самостоятельно выбирать — не только линии поведения, но и внутренний нравственный вектор. Ответственность мыслилась абсолютной: перед Богом, перед законом, перед собственной совестью.
Однако развитие физики поставило под сомнение совместимость «свободного выбора» с принципом причинности. Если каждое физическое событие обусловлено предыдущими состояниями материи, если поведение элементарных частиц подчинено четким законам, то каким образом в этой цепи возникает разрыв — автономный акт выбора?
Эта проблема тесно связана с принципом каузальной замкнутости физического мира. Как формулирует Дэвид Чалмерс в книге The Conscious Mind, если физический мир каузально замкнут, то «каждое физическое событие имеет достаточную физическую причину» (every physical event has a sufficient physical cause).
Старина Рене Декарт воображал механическую систему, где движение тел подчинено строгой каузальности. Так называемый Демон Лапласа мог просчитать все последствия.
Позднее выяснилось, что классический детерминизм ограничен не только фундаментальной случайностью, но и принципиальной неопределённостью квантового уровня. Однако непредсказуемость поведения системы не разрушает принцип причинности. Хаотичность микромира не создаёт автономного субъекта — она лишь усложняет картину вычислений.
Нейронаука добавила к этому аргументу эмпирическое измерение. Состояния мозга оказываются столь же обусловленными биохимическими и физическими процессами, как и любые другие материальные системы. В работах Роберта Сапольски, в частности в книге Determined: A Science of Life Without Free Will, последовательно проводится мысль: ни один нейрон не существует вне совокупности генетических, гормональных и исторических факторов, формирующих его состояние.
Предопределённость не означает предсказуемости — сложность системы делает прогноз практически невозможным, — но это не формирует ни малейшей «свободы воли».
И всё же подобный вывод науки почти не вызывает у нас подлинного шока. Мы будто заранее готовы к этому приговору. Чего иного ожидать от материального мира? Разве что чуда…
Но если чуда не происходит, нас ожидает скрытая революция — постепенное снятие моральной ответственности с субъекта. Уже сегодня юридическая практика оперирует понятием ограниченной вменяемости: выбор человека признаётся несвободным в силу болезней, психических расстройств, гормональных нарушений, действия психоактивных веществ, гипноза и иных факторов. В поле обсуждения попадают и такие категории, как давление социальной среды, конформизм (меняющий даже структуру мозга), сила предубеждения, культурная обусловленность.
Расширение перечня причин неизбежно ведёт к смене парадигмы оправдания. Если каждое решение формируется под влиянием генетики, нейрофизиологии и среды, то где проходит граница «по-настоящему свободного» выбора? И не окажется ли в пределе, что любой выбор — лишь результат сложнейшего, но вполне механического нейронного процесса?
На клеточном уровне человек — биологическая система, подчинённая законам химии и физики. Однако это лишь первая ступень проблемы. Вторая, куда более страшная «шкатулка Пандоры», открывается в теории эволюции — особенно в её расширенном, философском прочтении, которое принято называть универсальным дарвинизмом.
Как писал Ричард Докинз в книге The Selfish Gene, организм — это «машина выживания», сконструированная генами; в другой работе — The Blind Watchmaker — он называет живые существа «неуклюжими роботами», созданными слепым, лишённым цели отбором. В этой перспективе человек перестаёт быть венцом творения: он лишь временная конфигурация материи, обслуживающая процессы репликации генов. Копировальная машина, если хотите.
Но почему Докинз называет нас именно «неуклюжими» роботами?
Позволю себе короткое личное отступление. В детстве, болея гриппом, я воспринимал вирусы как внешних врагов — крошечных чудовищ, вторгающихся в организм извне. Врачи говорили о «вирусной эпидемии», и воображение рисовало заражённый воздух, полчища невидимых агрессоров.
Позднее стало ясно, что вирусы не просто «враги», пришедшие извне: они используют молекулярные механизмы наших собственных клеток, а некоторые вирусоподобные последовательности встроены в геном человека и передаются по наследству. Эта мысль разрушала детскую картину мира: источник угрозы оказывался не где-то «снаружи», а внутри самой структуры жизни.
Если бы проблема ограничивалась вирусами.
Идея фундаментальной «ущербности» человеческого состояния отнюдь не нова. В буддийской традиции она выражена понятием «авидья» — неведения, коренного заблуждения сознания. В христианстве ей соответствует догмат о первородном грехе — утрате первоначальной целостности вследствие акта познания. Однако наука дает этим идеям более твердое основание, надежду на проверяемость и строгую аргументацию.
Чтобы понять, в чём состоит радикальность эволюционного взгляда Докинза, необходимо взглянуть на него в физическом контексте.
На бытовом уровне принято говорить, что Солнце «даёт Земле энергию». Это верно лишь отчасти. В термодинамическом смысле Земля находится в состоянии энергетического баланса: получаемая от Солнце энергия в конечном счёте рассеивается обратно в космос в виде теплового излучения. Иначе планета непрерывно нагревалась бы. Существенно другое: Земля получает поток энергии с более низкой энтропией и излучает энергию с более высокой энтропией. Иначе говоря, она получает более упорядоченное излучение и возвращает хаотичное.
Согласно второму закону термодинамики, в изолированной системе энтропия не убывает. Однако живые организмы и планеты не являются изолированными системами. В открытых, далёких от равновесия системах возможны процессы самоорганизации и образование упорядоченных структур. Именно такие структуры Илья Пригожин называл «диссипативными» (см.: Илья Пригожин, Порядок из хаоса; англ. изд. Order Out of Chaos, 1984).
Биологическую эволюцию можно рассматривать как процесс усложнения структур в рамках этого термодинамического обмена. Живые системы научились поддерживать низкую внутреннюю энтропию, создавая всё более сложные формы организации. Ключевую роль здесь играет ДНК — молекула-репликатор, способная к копированию и передаче информации.
Эволюционный алгоритм предельно прост и лишён цели: а) существует репликатор; б) возникают вариации (мутации); в) действует естественный отбор.
Никакой замысел, никакая направляющая воля в этом механизме не присутствуют. Естественный отбор не «стремится» к совершенству и не имеет образа будущего; он лишь дифференцированно сохраняет те варианты, которые оказываются более успешными в воспроизводстве при данных условиях. Как подчёркивает Дэниел Деннет, дарвиновский процесс — это «безличный алгоритм», способный порождать видимость замысла без наличия замысла как такового (см.: Darwin's Dangerous Idea).
В этом смысле человек — не финальная точка и не цель эволюции, а промежуточное звено бесконечной цепи преобразований; не субъект космической драмы, а временный носитель и переносчик генетического кода, поддерживающий локальные структуры пониженной энтропии в общем потоке её возрастания.
На биологии процесс эволюции не остановился. Эволюция словно вышла за пределы молекул и клеток. Усложнение атомов в термоядерных реакциях, химическое разнообразие соединений, биологическое многообразие видов — всё это оказалось лишь ступенями. Возник новый уровень — уровень информации, способной к воспроизводству уже вне ДНК.
У человека, по сравнению с другими приматами, непропорционально увеличивается объём и сложность мозга. Появляется развитый язык как средство символической коммуникации. Но, возможно, решающим становится иная способность — точное и массовое подражание, социальное копирование поведения, ритуалов, образов и алгоритмов действия.
Именно на этой особенности акцентирует внимание Сьюзан Блэкмор в книге The Meme Machine. Развивая идею мемов, впервые предложенную Ричард Докинз в The Selfish Gene, Блэкмор утверждает, что человеческий мозг стал средой обитания для нового типа репликаторов — мемов, то есть единиц культурной информации, способных к копированию, вариации и отбору. В этой перспективе подражание — не побочный эффект интеллекта, а ключевой механизм культурной эволюции.
Мозг становится второй — после ДНК — мощной копировальной машиной. В нём воспроизводятся и мутируют сложные информационные структуры. Культурная эволюция ускоряется на порядки по сравнению с биологической. Если использовать термодинамическую метафору, возникают всё более сложные локальные структуры упорядоченности.
Но и на этом процесс не замирает. Информационные структуры выходят за пределы биологического носителя. Письменность, печатный станок, электронные носители, а затем компьютерные чипы создают новые среды репликации. Искусственный интеллект будет следующим этапом этой линии — системой, в которой информационные алгоритмы начинают воспроизводиться и оптимизироваться вне человеческого мозга.
Итак, человек — копировальная машина двойного назначения. Он реплицирует ДНК и одновременно реплицирует информацию — образы, идеи, культурные паттерны. В процессе копирования возникают вариации; далее вступает в силу отбор. Сохраняется не «истинное» и не «доброе», а то, что лучше распространяется в данных условиях. Более «приспособленные» образы выживают — независимо от их нравственной или рациональной ценности.
В книге The Meme Machine Сьюзан Блэкмор подчёркивает: мемы эволюционируют по собственным законам, используя человеческий мозг как среду обитания. Они конкурируют за внимание, за память, за воспроизведение. Человеческое «я» в этой модели — не суверенный правитель мыслей, а скорее конструкция, возникающая в процессе меметической конкуренции. Мы ощущаем себя субъектами выбора, но во многом являемся ареной, на которой идеи соревнуются друг с другом.
Образы действительно вспыхивают в сознании — под воздействием среды или спонтанно, вследствие внутренней ассоциации. Субъективные состояния — удовольствие, страх, чувство принадлежности — влияют на их закрепление и распространение. Мемы, способные вызывать сильный эмоциональный отклик, получают эволюционное преимущество. Таким образом, биохимия мозга становится механизмом отбора культурной информации.
Важно и то, что в этой двойной системе репликации нет встроенного критерия «пользы для вида». По аналогии с вирусами: организм реплицирует не только собственную ДНК, но и вирусные последовательности. В эволюционной перспективе вирусы могут быть разрушительными, а могут способствовать генетическим инновациям. Отбор не морален — он функционален.
Точно так же мозг способен воспроизводить информационные структуры, вредоносные для индивида или даже для всего вида. Для меметического процесса нет принципиальной разницы между религиозной догмой, политической идеологией или научной теорией — важно лишь их распространение и способность к закреплению.
Субъективно нам кажется, что мы свободно выбираем интеллектуальный и нравственный «багаж». Однако, с точки зрения меметики, выбор во многом предопределён динамикой культурной среды и механизмами когнитивного заражения.
Именно поэтому механистическая природа человека названа Ричардом Докинзом «неуклюжей»: мы — несовершенные машины репликации, не осознающие в полной мере процессов, которые через нас проходят. В этом свете пессимистические интонации Раста Коула из сериала «Настоящий детектив» уже не выглядят ни эксцентричной позой, ни гиперболой. Они оказываются эмоциональным резонансом вполне научной картины мира.
Идеи распространяются подобно волнам в коллективной информационной сети. Их «амплитуда» — эмоциональная интенсивность, их «частота» — повторяемость и социальная поддержка — нередко оказываются важнее содержательной истинности. Одни меметические комплексы способны провоцировать массовую агрессию, войны и катастрофы, другие — стимулировать научные открытия и технологический прогресс.
Эволюция информации амбивалентна: она не направлена ни к добру, ни ко злу. Она направлена к дальнейшему распространению генетического и культурного кода.
Если смотреть на вид в целом, человечеству жаловаться не на что: оно успешно расселяется по планете, усложняет инфраструктуру, увеличивает продолжительность жизни. Но на уровне отдельного индивида остаётся неустранимое ощущение непокоя, катастрофы — то самое экзистенциальное напряжение, которое пронизывает литературу и философию всех эпох.
Разумеется, далеко не каждый склонен к рефлексии в духе Раста Коула. Большинство предпочитает отвлекаться, а иногда и бежать от подобных вопросов. Тем более что повседневных страданий у человека достаточно: болезни, финансовые тревоги, страх утраты. Экзистенциальная боль легко растворяется в бытовой.
Полностью избежать когнитивного страдания удаётся немногим — чаще всего тем, кто сознательно ограничивает участие в меметической конкуренции: монахам, аскетам. Остальные выбирают один из двух глобальных путей: либо «забыться», погрузившись в потоки развлечения и автоматизма, либо бороться с одними меметическими конструкциями при помощи других — идеологий, утопий, вероучений. История демонстрирует забавную цикличность этих замен.
В связи с этим древний мотив страдающих богов приобретает неожиданную глубину. Возможно, он выражает не миф о сверхъестественных существах, а внутренний опыт сознания, осознавшего собственную обусловленность.
Лазейка личного духовного поиска, вероятно, всё же остаётся. Даже если это всего лишь ещё один миф — он может быть функциональным приемом, позволяющим субъекту не раствориться полностью в слепом алгоритме информационной репликации. Путь этот не обещает ни славы, ни материальной выгоды, ни принадлежности к "великому". Но, возможно, именно в добровольном усилии осознанности — в попытке увидеть механизмы, не отрицая их, — и заключается та малая форма свободы, которую нам всё-таки удаётся удержать.
Автор: TNTim
Источник: https://litclubbs.ru/posts/8278-zachem-stradayut-lyudi.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
