Раньше я думала, что у меня две семьи. Одна — где я родилась, и вторая — где я родила сына. Вторую я создавала сама, по кирпичику, по копеечке. Для Толика, для моего мальчика.
Когда он женился на Свете, я сначала переживала: не слишком ли она шустрая, не слишком ли громко смеется? Но потом привыкла. А когда родился Ванюшка, внук мой, я и вовсе растаяла. Носилась с ними, как с писаной торбой.
Первые года три я к ним бегала чуть ли не каждый день. То суп наварю, то пирожков напеку. Деньгами помогала, конечно. Пенсия у меня небольшая, но я же мать, как я могу отказать, если им на ремонт не хватает или Ванюшке куртку купить? Света тогда меня встречала всегда с улыбкой до ушей.
— Мама, проходите, проходите! А я как раз чайник поставила, с малиной, как вы любите! — щебетала она, подхватывая меня под локоток.
Я садилась на кухне, маленький Ваня забирался ко мне на колени, и мне казалось, что так будет всегда. Света смотрела мне в глаза, слушала мои советы по хозяйству, а когда я собиралась уходить, совала мне в пакет баночку своего варенья: "Мама, вы же одна, куда вам варить? Кушайте моё".
Я чувствовала себя нужной. Я чувствовала себя бабушкой и матерью в самом полном смысле этих слов.
А год назад у меня здоровье пошатнулось. Давление зашкаливать стало, ноги отекать. Врач сказал: режим, диета и никаких нервов. И пенсия теперь вся моя уходила на лекарства. Помогать детям я больше не могла. Даже с Ваней сидеть перестала — мне самой бы кто помог.
Сначала звонки стали реже. Потом Света перестала отвечать на мои "доброе утро" в телефоне. А когда я, собравшись с силами, приехала навестить внука, меня словно холодной водой окатили.
Дверь открыла Света. Не та Света, что вприпрыжку бежала навстречу, а какая-то чужая тётка с поджатыми губами.
— А, вы... — сказала она, не двигаясь с места.
— Здравствуй, Света. Я к Ванюше, соскучилась. И банку из под варенья вернуть, — я протянула ей чистую баночку.
Она даже не взяла.
— Ой, мама, сейчас не до этого. У нас свои планы. Мы как раз собираемся.
— Так я на часик, — я попыталась заглянуть ей за плечо, надеясь увидеть внука. — Посижу, поиграю...
— Да не во что играть, мы его в парк ведем. И потом, вы не звонили. Надо предупреждать, — отчеканила она, перегораживая проход. На ней был халат, а на журнальном столике в прихожей я успела заметить чашку с дымящимся чаем. Никуда они не собирались.
— Света, что случилось? — спросила я тихо. — Обидел кто?
Она усмехнулась, как-то криво и зло.
— Никто не обидел. Просто мы взрослые люди. Нам лишние хлопоты ни к чему.
— Какие хлопоты? Я же мать... бабушка...
— Ой, мать, — передразнила она. — Хватит. Вы своё уже отматеринствовали. Помогать не помогаете, сидеть с ребенком не сидите, только приезжаете и ноете про свои болячки. А нам это зачем? У нас своя жизнь.
У меня ноги подкосились. Я оперлась о косяк.
— Я тебе последние деньги отдавала на этот диван! — кивнула я в глубь квартиры. — Я с твоим Ваней ночами сидела, когда он зубами маялся...
— Так это было, — отрезала она. — Прошло всё. Не надо мне тут в старые тапки дуть. Идите, мама, идите. Толик потом сам позвонит.
И захлопнула дверь перед моим носом. Прямо перед носом. Я стояла на лестничной клетке и смотрела на это дверное полотно, оббитое коричневым дерматином, которое я сама же им и покупала.
Я дождалась Толика. Он пришел вечером, уставший.
— Сынок, — начала я, — Света меня выгнала. Просто выгнала. За что?
Он вздохнул, покрутил в руках ключи и не поднял на меня глаз.
— Мам, ну чего ты в самом деле? Она устает, Ванька сложный характером... Не надо было без звонка приходить.
— Толь, ... Я... она сказала, что я теперь не нужна, потому что денег не даю!
— Мам, — он поморщился, как от зубной боли. — Ну не выдумывай ты. Всё нормально. Просто сейчас время такое, все нервные. Ты давай, отдыхай.
Он обнял меня на прощание, но объятия были пустые, скользкие. Он уже сделал свой выбор. Ему там тепло, с ними. А я осталась за дверью, с пустой банкой из-под варенья в руках.
И знаете, что обиднее всего? Даже не деньги. Обидно, что улыбки, которыми меня встречали, были куплены. Что для них я не бабушка и не мать, а просто кошелек на ножках. Кошелек опустел — и ноги стали лишними.
Сижу сейчас на кухне одна, пью чай. Чай сладкий, а на душе — горше полыни. И не знаю, что делать. То ли идти мириться и снова кланяться, лишь бы внука видеть. То ли гордость свою вспомнить и захлопнуть дверь в их жизнь навсегда, как они захлопнули передо мной. Сердце болит по Ванечке. А за сына — стыдно и больно так, что и сказать нельзя. Значит, и он туда же. Значит, такова жизнь. Старая стала — никому не нужна.