Александр лежал и сверлил взглядом больничный потолок. Белый, стерильный, равнодушный — идеальный экран для проекции его никчёмной жизни. Боль в носу уже не пульсировала, она стала вязкой, тягучей, как застывающий гудрон. Лекарства размывали границы реальности, и в этой мутной воде мысли всплывали, как утопленники. Разбухшие, страшные, но такие свои.
Внезапно его накрыло как ледяной волной. Господи, да он же всю жизнь был просто эхом!
«Сашенька, не лезь, упадёшь!» — мамин страх, въевшийся в подкорку.
«Калиновский, план горит!» — начальственный лай, заменивший ему сердцебиение.
«Саша, ипотека. Папа, кроссовки. Саша, мы должны...» — бесконечное «надо» голосом Зои и Даши.
Голоса звучали в голове симфонией чужих ожиданий, какофонией долга. А где он? К тому же жизнь показала, двое в подворотне, и жизнь оборвется. И разбитый нос, не самый худший ее сценарий.
«А что, если послать всё к чертям?— мысль ударила током. — Сделать что-то для себя. Чтобы почувствовать, что я ещё жив, а не просто биомасса с ипотекой».
***
Вспомнилась школа.
– Не хочу в школу, – ревел маленький Саша. – Зачем она?
– В вуз не поступишь, – ругала мать.
Школа — для вуза. Вуз — для работы. Работа — для денег. Денег вечно не хватает, кредиты, ипотека. Тьфу!
А что, если научиться чему-то абсолютно, восхитительно бесполезному?
Саксофон! В сорок два года! Представьте: я, солидный мужчина, надуваю щёки, и из трубы вырывается визгливый, жалкий звук, похожий на предсмертный хрип гуся. Соседи стучат по батареям, а я счастлив!
Или гончарный круг. Сидеть по локоть в грязной жиже, лепить кривые, уродливые горшки, которые стыдно показать даже коту. И поставить этот кошмар на полку в гостиной. И гордо тыкать в него пальцем перед гостями: «Это мой шедевр. Инсталляция "Кризис среднего возраста"».
У меня, значит, кризис среднего возраста, а у Зои?
Его Зоя, погребённая под списками покупок и родительскими чатами.
Может устроить теракт против рутины. Не цветы на 8 марта, от которых веет обязанностью. Нет!
Разбудить в пять утра: «Одевайся!» Схватить в охапку. Вокзал. Поезд на Питер. Только они вдвоём. Бродить по Невскому, как потерянные подростки. Целоваться на ветру у Исаакия, пока губы не онемеют. Пить вино из горла во дворе колодца.
Вспомнить, почему они вообще вместе. Ведь когда-то их током било друг от друга.
И наконец перестать трястись. Просто взять и выключить этот тумблер.
Страх безденежья. Страх увольнения. Страх, что дочь не поступит в вуз. Страх, что жена уйдёт. Страх смерти.
Да пошло оно всё!
Проснуться и сказать: «Сегодня я бессмертен».
Маленькие акты безумной храбрости.
***
Александр распахнул глаза. Сердце колотилось так, словно он только что пробежал марафон. В палате стояла звенящая тишина больницы, но внутри у него ревел ураган.
Он рванулся к тумбочке. Рука дрожала, хватая блокнот и ручку — "заботливый" подарок Зои.
На чистом листе, разрывая бумагу нажимом, он вывел заголовок:
Начать жить.
Ошибаться, падать, вставать и смеяться. Любить до одури. Ненавидеть до дрожи. Прощать. Плакать, чёрт возьми!
Он отшвырнул ручку. Губы растянулись в улыбке — переносицу пронзила острая боль, но ему было плевать. Это была сладкая боль. Боль пробуждения.
Он понял: самое лютое, самое экстремальное безумство в этом пластиковом мире — это просто разрешить себе быть счастливым. Без причин. Без оправданий. Без оглядки на «что люди скажут».
И он начнёт прямо сейчас. Не завтра. Не после выписки. Сейчас, в этой казённой кровати, больной, со сломанным носом.
Телефон в руке казался горячим.
Гудок. Второй.
— Алло, Саш? Что стряслось?
— Ничего! — выдохнул он, и сам испугался своего голоса. Он не гнусавил. Он звенел. — Я люблю тебя, Зойка. И... спасибо. За всё спасибо.
Тишина на том конце провода. Оглушительная. Потом — судорожный вздох.
— У тебя жар?
Александр рассмеялся. Хрипло, счастливо, до слёз.
— Нет у меня жара. Всё в порядке. Впервые в жизни всё в полном, мать его, порядке. Просто захотелось сказать что я тебя очень люблю, Зой.
— Ну... хорошо, — голос Зои дрогнул, и в нём проступила робкая, недоверчивая улыбка. — Я тоже тебя люблю. Дурак ты мой.
Он нажал отбой и упал на подушку.
За окном чернела ночь. Фонари лили жёлтый, мертвенный свет. Где-то там люди спешили, ругались, существовали.
А он лежал здесь. И чувствовал, как в груди, под рёбрами, разгорается пожар.
«Вот с этого и начну, — подумал он, закрывая глаза и вслушиваясь в бешеный ритм своего сердца. — Я просто позволю себе чувствовать. А остальное приложится».