Мы развелись в прошлую пятницу. А вчера я сидела на кухне с подругой Катей, пила чай с мятой и рассказывала ей, как всё было. В моей квартире. В квартире, где теперь пахнет только мной и кофе.
— Юль, ну как ты это терпела пять лет? — Катя пододвинула ко мне вазочку с зефиром. — Я бы, наверное, после первого же её приезда закатила бы скандал.
Я усмехнулась. Как я терпела? Наверное, потому что любила. Или потому что надеялась, что Дима очнётся, стряхнёт с себя это наваждение. Надежда, как известно, умирает последней. Она и умерла. В прошлую пятницу.
Я пришла с работы пораньше. У меня была мигрень, хотелось просто упасть лицом в подушку. Открываю дверь своим ключом — и слышу с кухни её голос. Голос моей свекрови, Нины Павловны. Она не повышала тона, она вообще никогда не повышает. Она говорит таким ровным, тихим тоном, от которого у меня сводит скулы.
Я тихо разделась, повесила пальто и, как была в обуви, подошла к двери на кухню. Она стояла ко мне спиной, загораживая проход к плите, а напротив неё, за столом, сидел мой муж. Дима. Он смотрел на неё снизу вверх, как примерный школьник.
— Ну и зачем тебе эта машина? — вещала Нина Павловна, методично раскладывая привезённые банки с соленьями в мой холодильник. — Ты же знаешь, у отца машина почти новая, мы могли бы вам её отдать. А ваши деньги, вы бы на них ремонт в спальне сделали. Обои у вас, конечно, ужас. Юля выбирала?
— Ну, мы вместе, мам. Юле нравится, — пробормотал Дима, ковыряя вилкой салфетку.
— Вместе, — хмыкнула она. — Димочка, ты же мужчина. У тебя должен быть вкус. А ты всё ей потакаешь. Вот скажи, тебе самому нравятся эти сиреневые цветочки?
Дима молчал. Я замерла за дверью, чувствуя, как пульсирует в висках.
— То-то же, — сделала она вывод, даже не дождавшись ответа. — Ладно, это всё лирика. Я тебе вот что хотела сказать, сынок. Ты подумай головой. Она тебя до добра не доведёт. Вон, в субботу опять с подружками в кафе собирается, а ты дома сиди. Как это называется? Ты работаешь, пашешь, а она деньги транжирит. Профуфыривает ваше семейное гнездо.
— Мам, ну она же не каждый день, это раз в месяц, — тихо возразил Дима. Голос у него был какой-то... жалкий.
— Раз в месяц? А ты считал, сколько это стоит? А главное, где она там до полуночи шастает? Нет, я не говорю, что она гуляет, не дай бог. Но слухи-то пойдут. Ты подумал о своей репутации? Она о тебе не думает, думает только о себе. Я же тебе добра желаю. Посмотри на меня с отцом: мы сорок лет душа в душу, потому что жена всегда знала своё место. Дом, уют, муж накормлен. А у тебя что? Вечно она то на йогу, то с ноутбуком своим...
Тут я не выдержала. Толкнула дверь, и она со стуком ударилась о стену. Нина Павловна вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. На её лице расплылась та самая сладкая, фальшивая улыбка.
— Ой, Юлечка! А мы тебя не ждали. А ты, наверное, подслушивала? — в её голосе не было и тени смущения, только лёгкий укор. — Нехорошо, дорогая.
— Это моя квартира, Нина Павловна, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И я имею право зайти в неё в любой момент. И услышать, как меня тут поливают грязью.
— Ну что ты выдумываешь? — она всплеснула руками, поворачиваясь к Диме за поддержкой. — Я просто говорила сыну, как лучше обустроить ваш быт. Ты же совсем неопытная, молодая. Помочь хотела. Димочка, ну скажи ей.
Дима переводил взгляд с меня на неё. В его глазах было страдание. Знакомое мне страдание человека, разрывающегося между молотом и наковальней.
— Юль, она не со зла... — начал он свою коронную фразу.
— Не со зла? — во мне наконец-то закипела злость, которая глушила мигрень. — Дима, ты сейчас серьёзно? Ты слышал, что она говорила? Что я профуфыриваю деньги, которые я, между прочим, сама зарабатываю? Что у меня нет вкуса? Что я шастаю неизвестно где?
— Ну извини, если я правду сказала, — парировала Нина Павловна, скрестив руки на груди. — А правда глаза колет. Ты на себя посмотри. Муж целыми днями на работе, а ты... вечно недовольная.
— А вы? — я шагнула к ней. — Вы зачем пришли в мой дом и решаете, какие у нас должны быть обои и на что тратить деньги? Это наша семья. Наша, понимаете? Не ваша.
— Дима! — театрально воскликнула она, хватаясь за сердце. — Ты видишь, как она с твоей матерью разговаривает?
И тут я посмотрела на мужа. Я ждала. Ждала, что он встанет, подойдёт, скажет: "Мама, уходи". Или хотя бы: "Юля, давай успокоимся". Но он не встал. Он сидел за столом, ссутулившись, и смотрел в одну точку на скатерти. Он выбрал. Он выбрал не говорить ничего. Он выбрал её.
В этот момент что-то во мне оборвалось. Очень тихо, почти безболезненно. Как лопается перетянутая струна.
— Знаешь, Дима, — сказала я уже спокойно. — А твоя мама права. Я действительно тебя до добра не доведу. Поэтому я пойду соберу ваш чемодан, чтобы облегчить вам обоим задачу.
Я развернулась и ушла в спальню. Через минуту я услышала, как хлопнула входная дверь — это ушла она. А ещё через пять минут в комнату вошёл он.
— Юля, ну зачем ты так? Она же ушла, расстроенная, — пробормотал он, глядя, как я кидаю джинсы в сумку.
— О, отлично, — я даже не обернулась. — Беги, догони её. Погладь по головке. Скажи, что у тебя жена — истеричка.
— Юль, ну не начинай. Ты просто её не знаешь. Она хотела как лучше.
Я наконец-то повернулась. Посмотрела на него — красивого, родного, но совершенно чужого. Человека, у которого вместо мозгов была пустота.
— Дима, я тебе сейчас открою страшную тайну, которую ты за пять лет так и не понял. Ты пять лет позволял своей маме решать за тебя, что есть, где спать, какие обои клеить и какую жену любить. Ты перестал быть мужчиной. Ты стал её удобным, тихим мальчиком.
— Не смей так говорить о моей маме! — вдруг выкрикнул он, и в его глазах мелькнула злость. На меня. Впервые за долгое время в нём появились эмоции. Жаль, что это была злоба к жене, защищающая мать.
— Вот видишь, — грустно улыбнулась я. — Чтобы постоять за маму, у тебя голос появился. А чтобы постоять за меня — никогда. Уходи Дима. Подадим на развод на следующей неделе.
— Юля, не дури...
— Всё, — я застегнула молнию на сумке. — Свободен. Иди к маме. Она тебя накормит, обоями обеспечит и расскажет, какой ты замечательный. А мне нужен муж, а не сыночек.
Я закончила свой рассказ и посмотрела на Катю. За окном уже стемнело.
— И что он? — тихо спросила Катя.
— А что он? — пожала я плечами. — Воспринял развод молча. Мама, кстати, тоже пришла. Для моральной поддержки. Наверное, она ему сказала, что так надо.
Я отпила остывший чай. На дне чашки плавала одинокая чаинка.
— Знаешь, Кать, я тут на днях поняла одну вещь. Развела нас не она. Она просто предлагала, настаивала, пилила. А развёл нас он. Своим молчанием. Каждый раз, когда она говорила гадость, а он молчал, он делал выбор. Просто я слишком поздно это увидела. Думала, что любовь сильнее. А любовь, оказывается, не может жить в вакууме. Там, где раньше было сердце, у него теперь — табличка "Вход только для мамы".