Его называли Львом Русской армии, любимым учеником Александр Суворов, человеком, для которого слово «атака» было естественным продолжением дыхания. Пётр Иванович Багратион был фигурой почти легендарной ещё при жизни: потомок грузинских царей, герой Итальянского и Швейцарского походов, командующий 2-й Западной армией в 1812 году. Даже его орлиный профиль стал частью военной мифологии. Молодой гусар и поэт Денис Давыдов когда-то дерзко пошутил над выдающимся носом генерала, а судьба распорядилась так, что в 1807 году шутник оказался его адъютантом. Багратион не затаил обиды: напротив, с улыбкой представлял Давыдова офицерам как того самого насмешника. А если докладывали, что неприятель «на носу», генерал отвечал: если на моём — ещё успеем пообедать, если на носу Дениса — пора бить тревогу.
Но 7 сентября 1812 года, в разгар Бородинская битва, ирония закончилась. Семёновские флеши — три земляных укрепления — стали эпицентром ожесточённой схватки. Французы шли в атаку вновь и вновь; к полудню это была уже восьмая попытка прорвать оборону. Багратион находился там, где было опаснее всего: либо на высоте 226,8 — своём командном пункте, либо в самой гуще контратаки, которую повёл лично. В этом историки до сих пор расходятся. Около полудня осколок снаряда раздробил ему левую голень. Одни источники говорят о пуле, другие — о картечи или ядре, но итог был один: кость разбита, ткани разорваны, кровь стремительно уходит.
Даже раненый, он продолжал отдавать приказы. Только когда стало ясно, что стоять он больше не может, его вынесли с позиции. Войска, видя, как уносят их командующего, начали терять строй; флеши вскоре пали. Французы, истощённые боями, не сразу двинулись дальше, и над полем на короткое время повисла тяжёлая тишина.
Первую помощь Багратиону оказал военный врач Яков Говоров, позже прибыл лейб-хирург двора Яков Виллие. Диагноз был очевиден: перелом большеберцовой кости с тяжёлым повреждением тканей. Генерала повезли через Можайск в Москву, в тряской карете, по разбитым дорогам. Боль была невыносимой, но ещё сильнее его мучила судьба столицы. В доме на Большой Мещанской он сказал, что умрёт не от раны, а от Москвы.
Врачи настаивали на срочной операции, вплоть до ампутации. По меркам начала XIX века это был рискованный, но нередко спасительный шаг. Багратион отказался. Он не позволил ни удалить осколки, ни отсечь ногу, ни даже строго следовать назначенному лечению. Обычных солдат оперировали без долгих обсуждений, а здесь решение принимал сам пациент — человек твёрдый, упрямый, привыкший распоряжаться судьбами других и своей собственной.
Когда Москва оказалась оставлена, раненого вывезли. По пути состояние резко ухудшилось; в итоге его доставили в имение Голицыных в селе Симы. Там рану вскрыли: кость раздроблена, внутри — фрагменты металла, тканевые волокна, гной. Началась гангрена. Две недели промедления стали роковыми. Хина и прочие средства не помогали; 23 сентября 1812 года Багратион умер.
Можно ли было его спасти? Многие медики считают, что своевременная ампутация сразу после ранения дала бы шанс на долгую жизнь. Но история не знает сослагательного наклонения. Лев Русской армии пережил десятки сражений, прошёл школы Суворова и не боялся смерти в бою. Парадокс в том, что погиб он не в момент атаки, а в мучительном ожидании, отказавшись принять хирургический нож. Его последняя битва оказалась не с французами, а с собственной волей — и в этой схватке он остался верен себе до конца.
Если понравилась статья, поддержите канал лайком и подпиской, а также делитесь своим мнением в комментариях.