Евгений взял трубку первым. Антонина, сидя на кровати, видела его спину. Видела, как напряглись мышцы под футболкой, как он схватился свободной рукой за край стола, так что побелели костяшки.
— Да. Да, я понял. Когда? Точно? Я... мы приедем.
Он положил трубку мимо аппарата. Медленно повернулся. Его лицо было совершенно белым, как лист бумаги.
— Тоня.
— Нашли? — спросила она. Голос был ровным, чужим.
— Да.
— Живая?
— Нет.
— Когда?
— Осенью. Рыбаки нашли сейчас. Лед сошел. Это... это несчастный случай, Тоня. На набережной. Скользко было. Темно.
Антонина ждала, что сейчас мир рухнет. Что потолок упадет на пол, что стены сложатся, что она сама рассыплется в прах. Но мир стоял. За окном каркала ворона. Соседи сверху что-то двигали. Часы тикали.
Мир был ужасающе прочен.
Она встала. Ноги держали. Она подошла к мужу и обняла его. Он был холодным и деревянным.
— Нам надо ехать, — сказал он. — Опознание.
— Я знаю. Поедем.
В этот момент зажужжал мобильный. Валерий Павлович. Он не терял надежды.
Антонина достала телефон. На экране светилось родное, «доброе» имя.
Она нажала «принять».
— Тонечка, доброе утро! — голос был бодрым, даже радостным. — Ну как вы? Спалось? Я вот все думаю про наш разговор. Вы меня извините, если я вчера надавил. Но дело-то, дело! Я договорился. Человечек ждет до обеда. Но если денег не будет... сами понимаете, я умываю руки. С болью в сердце, но увы.
Антонина слушала его и чувствовала удивительную легкость. Будто кто-то снял с плеч рюкзак с камнями, который она таскала полгода. Надежда умерла, и вместе с ней умер страх. Осталась только голая, звенящая правда.
— Валерий Павлович, — сказала она.
— Да-да, милая? Вы в банке?
— Нет. Я дома.
— Ай-яй-яй. Ну что же вы тянете? Время — деньги, в нашем случае — жизнь!
— Нет никакой жизни, — сказала она. Спокойно. Буднично. — Надю нашли.
— Что? — елейность в голосе споткнулась. — Кто нашел? Я же сказал, мои люди...
— Следователь позвонил. Полиция нашла. В реке. Еще в ноябре. Несчастный случай.
На том конце провода повисла пауза. Антонина слышала, как детектив дышит — тяжело, со свистом. Слышала, как он подбирает слова, перестраивает тактику на ходу.
— Антонина... это ошибка. Менты вечно путают. Им лишь бы дело закрыть, «глухаря» спихнуть. Не верьте! Им лишь бы галочку поставить. Я должен проверить. Мои каналы говорят другое! Девочка жива, ее видели!
— Мы едем на опознание.
— Стойте! — он затараторил быстрее. — Послушайте меня. Даже если... даже если самое страшное. Я же работал! Я же ночи не спал, бензин жег, людей кормил. Мои услуги... работа проведена колоссальная! Вы мне должны. Триста мы закрыли, но вот за эту неделю... Еще пятьдесят. Компенсация, так сказать. За суету. Я же душу вложил!
— За суету? — переспросила она.
— Ну да. Я же к вам как к родной. По-человечески. Давайте так: двадцать переводите сейчас, и мы в расчете. Чисто символически. Чтобы мне перед людьми не стыдно было.
Антонина посмотрела на мужа. Евгений уже надевал куртку. Он ждал ее.
— Валерий Павлович, — сказала она очень четко. — Идите к черту.
Она нажала отбой. Потом зашла в контакты, нажала «Заблокировать». Потом удалила чат.
Телефон стал чистым.
Она оделась молча. Черный платок искать не стала — зачем этот маскарад? Надя не любила черный. Надела синий шарф, который дочь ей подарила на прошлый день рождения.
— Ты как? — спросил Евгений в машине.
— Никак, — ответила она. — Поехали.
Прошел месяц. Или два? Время стало странным. Оно больше не делилось на «до звонка» и «после звонка». Оно текло сплошным потоком.
Были похороны. Было много людей, каких-то дальних родственников, которые говорили глупости про «Бог дал — Бог взял». Антонина их не слушала. Она смотрела на сухую землю.
Потом было 40 дней.
А потом наступил вторник. Обычный вторник.
Антонина проснулась в семь утра. Встала, пошла на кухню. Включила чайник.
В прихожей шуршал Максим. Он собирался в университет.
— Мам? — он заглянул на кухню. — Ты чего встала? Рано же.
— На работу пора, — сказала она.
— На работу? Ты же... ты же в отпуске за свой счет.
— Хватит. Деньги нужны.
Максим замялся, теребя лямку рюкзака.
— Мам, я это... я перевелся. На бюджет прошел. Приказ вчера вывесили.
— На бюджет? — она впервые за долгое время посмотрела на сына по-настоящему.
Он вырос. У него появилась щетина. У него были Женины глаза — умные, немного уставшие, но живые.
— Ну да. Я сессию на отлично закрыл. Там место освободилось. Так что... платить не надо больше. Сэкономим.
Антонина подошла к нему. Поправила воротник куртки. Ткань была шершавой, реальной.
— Молодец, — сказала она. — Ты у меня такой молодец, Максим.
— Мам, ты точно... норм?
— Норм, — кивнула она. Слово было дурацким, молодежным, но сейчас оно подходило лучше всего. — Беги. Опоздаешь.
Хлопнула входная дверь.
Антонина налила себе кофе. Села за стол. Напротив сидел Евгений, доедая бутерброд.
— На работу? — спросил он.
— Да.
— Подбросить?
— Не надо. Я пешком. Погода хорошая.
— Тоня.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не заплатила тогда.
Она кивнула. Сделала глоток кофе. Он был горьким и горячим.
Телефона на столе не было. Валерий Павлович остался в прошлом, как дурной сон, растворившийся при свете дня. Кредитки не было. Долгов не было.
Была пустота внутри. Огромная, гулкая дыра размером с вселенную. Но Антонина знала: эту дыру нельзя залить деньгами или заткнуть фальшивыми надеждами. Ее можно только обжить. Поставить там кресло, зажечь лампу и просто жить. Рядом с теми, кто остался.
Она посмотрела в окно. Во дворе зеленела липа. Жизнь, безжалостная и прекрасная в своем равнодушии, продолжалась.
— Жень, — сказала она. — Вечером купи хлеба. И сыра. Максим любит тот, с дырками.
— Куплю, — сказал муж. — Обязательно куплю.
Тишина в квартире больше не звенела. Она просто была. И в этой тишине можно было дышать.
