Вечером, когда жара спала, а над участками потянуло дымком от мангалов, Людмила Петровна вышла на крыльцо. Настя сидела на ступеньках, пытаясь поймать хоть одну палочку сети.
— Слышь, страдалица, — окликнула её бабушка. — Там на перекрестке, у колодца, местные собираются. Сходила бы, развеялась.
Настя демонстративно отвернулась.
— Не хочу. Мне никто не нужен. Я вообще больше никогда ни с кем знакомиться не буду. Отношения — это боль. Я теперь одиночка.
Людмила Петровна оперлась о перила и посмотрела на внучку сверху вниз. Взгляд у неё был тяжелый, сканирующий.
— Ну да, ну да. Одиночка она. А твой Артёмка сейчас, небось, с пацанами на великах гоняет или мороженое с какой-нибудь Катькой ест. Ржет, как конь, и в ус не дует.
Настя вздрогнула, словно её ударили. Повернулась, глаза на мокром месте.
— Зачем ты так?!
— А затем, — жестко отрезала бабушка. — Пока ты тут сопли на кулак наматываешь и из себя жертву строишь, жизнь мимо проходит. Ему на твои страдания плевать с высокой колокольни. Ты думаешь, он чувствует, как ты тут убиваешься? Ага, держи карман шире. Ты себя наказываешь, а не его.
Слова были обидными, колючими, но били точно в цель. Настя открыла рот, чтобы возразить, но промолчала. Внутри поднялась злость. Не та, липкая и жалостливая, а горячая, деятельная.
— И вообще, — добавила бабушка, поправляя платок. — Там, говорят, сын председателя приехал. На мопеде. Симпатичный парень, высокий. Но тебе-то, конечно, не до него. Ты же у нас монашка теперь.
Настя засопела. Посидела еще минуту, переваривая услышанное. Потом резко встала, отряхнула шорты.
— Я пойду прогуляюсь. Недалеко.
— Иди-иди, — кивнула Людмила Петровна, скрывая улыбку в уголках губ. — Только телефон возьми, мало ли, вдруг сеть прорежется.
Настя вернулась только через три часа, когда уже совсем стемнело. От неё пахло речной сыростью и средством от комаров. Глаза блестели.
— Ну что? — спросила бабушка, которая сидела на веранде и кроссворды гадала.
— Нормально, — бросила Настя, стараясь выглядеть равнодушной, но не удержалась: — Там ребята прикольные. Завтра на речку звали.
— На речку — это дело. Только панамку надень, голову напечет.
Следующие две недели пролетели как один миг. Настя, которая дома не вылезала из телефона, теперь приходила домой только поесть и поспать.
Интернет перестал быть проблемой — его просто некогда было искать. Утром бабушка, не давая спуску, находила ей занятия: «Настя, малину собери», «Настя, воды из колонки принеси», «Настя, помоги банки закатать». Внучка ворчала, закатывала глаза, называла это «рабством», но делала.
А после обеда исчезала. Возвращалась загорелая, с ободранными коленками, иногда мокрая с головы до ног. Рассказывала про какого-то Никиту, который смешно шутит, про страшные истории у костра, про то, как они спасали ежика.
Про Артёма она не вспоминала ни разу.
Когда пришло время уезжать, Настя долго прощалась с новыми друзьями у ворот СНТ. Обнимались, обещали писать, обменивались никами в соцсетях.
В машину она села грустная, но это была совсем другая грусть. Не черная дыра безнадеги, а легкая печаль от того, что лето кончается.
Марина встречала их у подъезда. Когда из машины вышла загорелая, окрепшая дочь с растрепанными волосами и ведром яблок в руках, у матери отвисла челюсть.
— Настя! — кинулась она к ней. — Девочка моя! Как ты? Ты похудела? Ты плакала?
Настя позволила матери себя обнять, но тут же мягко отстранилась.
— Мам, всё норм. Ты чего меня душишь? Я есть хочу, бабушка пирожков в дорогу дала, но мы их еще под Серпуховом съели.
Вечером, когда Настя разбирала сумку, Марина осторожно присела на край кровати.
— Настюш... Тут Артём звонил. На домашний. Спрашивал, где ты. Сказал, что хочет встретиться, в кино сходить.
Настя замерла с футболкой в руках. Марина напряглась, ожидая, что сейчас дочь снова разрыдается или замкнется в себе.
— Звонил? — переспросила Настя.
— Да.
— Ну и пусть звонит.
— Ты не хочешь ему перезвонить?
Настя фыркнула, запихивая футболку в шкаф.
— Мам, ты серьезно? Зачем он мне сдался? У него шутки тупые, и вообще он... ребенок какой-то. Мне Никита с дачи пишет, мы договорились в онлайн-игру вечером зарубиться. А Артём пусть лесом идет.
Марина выдохнула. Камень, который висел у неё на душе две недели, с грохотом упал на пол.
Позже, когда Настя уже спала (без наушников и грустной музыки), Марина набрала номер матери.
— Мам, спасибо тебе, — сказала она в трубку. — Я не знаю, что ты с ней сделала, но это чудо. Она совсем другая. Живая, веселая. Про Артёма даже слышать не хочет. Ты водила её к психологу? Или, может, беседы какие проводила?
На том конце провода послышалось шуршание и звон чашки. Людмила Петровна пила свой законный вечерний чай.
— Какой психолог, Марина? Окстись. Трудотерапия и смена декораций. Пока человек занят делом, ему страдать некогда. А когда вокруг нормальные пацаны, дураки сами отваливаются.
— Но ты же с ней разговаривала?
— Разговаривала. Сказала, чтобы не была дурой. Вот и весь разговор. Ладно, Марин, давай. У меня сериал начинается. И это, банки с огурцами, что я передала, в тепло не ставь, взорвутся.
В трубке раздались гудки. Марина положила телефон на стол и посмотрела в окно. Во дворе шумели подростки, кто-то смеялся. Жизнь продолжалась, простая и понятная, без всяких драм.
