Эллион выслушал настоятеля с каменным лицом. Согнул правую руку и прижал ладонь к груди, медленно поклонился. В кабинете тишина, лишь призрачное эхо слов мечется в углах и под потолком. Курьер же выхватывает их и раскладывает на воображаемом столе. Слова не просто предложение или договор, за ними может прятаться нечто большее. Как полезное, так и опасное. Главное — взвесить опасность и выгоду.
Настоятель, пока илмирит раздумывает, повернул карту на столе, прижал концы графином и парой ваз. Четвёртый угол загнулся, накрывая часть города и реки. Эллион же выпрямился.
— Зачем мне это делать, если нужно просто подождать? Дня четыре, может, пять. Это не так долго.
— Он пойдут на штурм и очень скоро. — Заверил настоятель. — Как думаешь, сколько преступлений совершат, преодолев стену и, сколько даров они получат? Насколько сильным станет апостол и его приближённые? Ты нам помог с диверсантами, да. Но это не гарантия победы.
— Они могут и не взобраться на стены. — Заметил Эллион. — Костров много, но не факт, что за ними есть люди.
— Готов рискнуть? Если они прорвутся в город, то даже ты не сможешь защитить груз. Даже с нашей помощью.
Курьер остался неподвижен, лицо — гипсовая маска, без тени эмоций. Настоятель всматривается в него, и на губах играет хитрая улыбка. Если уж в руки попала такая боевая единица, её нужно использовать на полную. Уводя собственных людей из-под удара. Так, у илмиритов появится шанс искупить толику их преступлений.
***
Роан проснулся от звенящей тишины. Сел на кровати, потягиваясь и зевая. После дней сна на камнях и плащом вместо одеяла номер ощущается как спальня короля. Никуда не задевает, по щеке не ползёт жирный слизень, а одежда сухая. А какой ей ещё быть, коли он, наконец, смог раздеться перед сном?
В щель меж штор пробивается тончайший луч света, отсекает кровать от остального номера и упирается в дверь. Тишина кажется священной и овеществлённой. Стоит её нарушить, и хрупкий баланс падёт. Роан соскользнул с кровати, воздух в комнате тёплый, почти горячий. Одна стена скрывает кирпичную трубу, по которой поднимается воздух от очага. Толстый ковёр заглушил шаги, юный герцог оделся и почти застонал от наслаждения, когда горячая ткань коснулась кожи. Одежда была развешана у стены, и сухой жар пропитал её.
Однако тишина начинает давить. Роан поправил меч на поясе, проверил, как выходит из ножен, и вышел из номера. В коридоре такая же тишина, дверь в комнату Тишь заперта. Роан остановился перед номером курьера, дверь приоткрыта, внутри пустота. Кровать не тронута.
Роан хмыкнул. На лестнице его настигли звуки мира. Покашливание, голоса и треск огня в камине. Снаружи гремит далёкий колокол. На первом этаже за стойкой администратора, на диванах для гостей сидят крепкие мужчины в доспехах и при оружии. Один посмотрел на Роана и безразлично отвёл взгляд. В ногах лежат щиты, а шлемы сложены на столик меж диванов. Там же громоздятся тарелки со следами яичницы и крошками.
Когда Роан осторожно спустился, боковая дверь отворилась и в зал выглянула девушка-администратор. Улыбнулась Роану и исчезла, чтобы почти сразу появиться с двумя тарелками ещё тёплой яичницы. Оранжевые глазки покачиваются, посыпанные травами. У края тарелки громоздились колбаски, сбрызнутые красным соусом. Девушка поклонилась и протянула еду.
— Прошу прощения, что не разбудили вас... не хотели раздражать вашего защитника.
— А где он? — Спросил Роан, перенимая тарелку.
— Мы за него. — Буркнул один из воинов.
Только сейчас маленький герцог рассмотрел на его рукаве символ Тирионы. Девушка улыбнулась слегка натянуто, кухарка передала ей ещё одну тарелку, с нарезанным хлебом.
— Ваш телохранитель отлучился. — Сказала администратор, становясь на лестницу. — Прошу, пройдёмте, здесь места не так много.
Роан спорить не стал, что-то явно происходит. Раз в постоялый двор набилось столько охраны, а курьер решил отлучиться.
— Что случилось? — Спросил Роан, когда они пересекли половину лестницы.
— Вам не о чем беспокоиться. — Заверила девушка не оглядываясь. — Городские власти и церковь Тирионы со всем справится.
— Я спросил «что случилось». — С нажимом повторил Роан. — А не кто с чем справится.
— Паломничество. — Девушка дёрнулась начертить пальцем отгоняющий зло символ, но вовремя вспомнила, что руки заняты. — Но не беспокойтесь, стены крепкие и скоро прибудет разъезд. Сам наш постоялый двор маленькая крепость! Вы в полной безопасности!
За монологом она поднялась на этаж, вошла в комнату Роана и поставила на стол тарелку с хлебом. Взяв несколько кусков к яичнице, вышла. Шаги удалились в сторону комнаты Тишь. Роан остался один на один с тёплой едой и нарастающей паникой. Он знал, что рядом рыщет паломничество, но даже подумать не мог, что оно решится напасть на город! Выходит, если бы не его мелкое желание комфорта, они не оказались бы в ловушке! Его вина, что они заперты в каменной коробке и окружены врагами!
Роан упал на стул, упёр локти в столешницу и обхватил голову руками, сцепив пальцы на затылке. Аппетит, только начавший разгораться, исчез. Вместо него в животе разрастается холодное озеро до омерзения пресной воды. Что будет теперь?
В дверь постучали, вошла администратор с кувшином. Остановилась на пороге, растерянно глядя на нетронутую яичницу и бледного юношу. Побледнела сама, только представив, что с ней сделает жуткий охранник, если с мальцом что-то случится.
— Вы себя плохо чувствуете? — Осторожно спросила она. — Позвать лекаря?
— Нет. — Прохрипел Роан, отодвинул тарелку. — Просто плохие воспоминания. Забери.
— Я... подогрею и вернусь.
Девушка оставила кувшин и кружку, убежала с полной тарелкой. Обессиленный Роан зажмурился и спрятал лицо в ладонях, давя рвущий наружу крик. Скрипнула дверь. Герцог дёрнулся прогнать наглую прислугу, замер. В комнату входит Тишь, уверенно и быстро. Остановилась рядом с Роаном, и тот дёргано всхлипнул, давя подступившие слёзы. Он виноват. Он слаб. Всё испортилось только из-за него! В пекло все амбиции и планы, он ведь просто ребёнок, которому ещё далеко до взрослого, как бы он ни пыжился.
— Ну, давай... — Выдавил Роан с хрипом. — Насмехайся, ругай меня! Я заслужил!
Тишь возвышается над ним, как чёрная колонна. Волосы, как лианы опускаются к плечам, а меж прядей на лице сверкают изумруды глаз. Вся её поза выражает призрение и справедливую злость. Ведь она тоже погибнет только из-за того, что Роану захотелось поспать в тепле.
— Давай!
Горячие слёзы пробили запруду, побежали по щекам... хлёсткая пощёчина смахнула их, голова Роана мотнулась. Тишь поджала губы и с оттягом огрела по второй щеке. Роан взвыл и девочка... быстро наклонилась, обняла. С неожиданной силой прижала голову к груди, поглаживая по волосам. Роан дёрнулся высвободиться, но тело не подчинилось.
От Тишь пахнет чистой кожей, степными цветами и весенним утром. Мягкие руки согревают, а сердце бьётся в мерном, успокаивающем ритме.
***
Ринзан наблюдает, как красная полоса рассвета карабкается по крепостной стене. На вершине за зубцами прячутся защитники, мелькают наконечники копий. Над котлами клубится горячий воздух. Страх пульсирует за камнями, манит к себе. Далёкий голос Аргантоса подталкивает идти на штурм. Разрушить город, вырезать жителей! Энтропия должна нарастать!
Вокруг Ринзана бурлит нетерпение, ярость и жажда крови. Сейчас она направлена на стены, но фокус смещается на апостола. Паства уже чувствует падение сил. У костра харкает кровью разбойник, прижививший себе, отрубленную руку. Сама рука почернела, место приращения распухло. Сам бандит лежит на боку, прижимая конечность к груди, глаза подёрнуты дымкой. Той самой, что застилает разум, спасая от агонии.
Ринзан отошёл от костра в шатёр, и холодный утренний воздух огласили женские вопли, к ним приплелись детские. Сорвались и затихли. Апостол вышел, стряхивая с кистей густые красные капли.
У костра бандит уже сидит, утирает кровь с губ тыльной стороной ладони. Рука вернула здоровый цвет, лишь место сращивания красное, будто опалённое солнцем. В спину Ринзану бьёт хриплый плач. Жертв осталось мало. Да и тех, что есть, хватает только на поддержание благословений. Нужно измотать защитников, чтобы наверняка осчастливить Аргантоса...
Рядом в землю воткнулась стрела. Короткая, с белым оперением. На стене раздражённо воскликнули. Ринзан наклонился и вырвал стрел, поднёс к лицу. Простенькая, не составная, оперение будто декоративное. Наконечник же широкий и массивный, похож на крючок. Стрела для осады. Когда защитник и целиться не надо, а урон врагу должен быть чудовищный.
Апостола сорвал оперение, поймал взглядом стражника на стене и метнул стрелу как нож. Снаряд с ощутимым хлопком сорвался с пальцев и исчез, чтобы появиться в голове стражника. Беднягу сорвало со стены на внутренний двор.
Лёгкое волнение силы стало наградой. Едва заметное. Аргантос не терпит единообразия. Будь оно так, карманники и чиновники были бы самыми могущественными адептами энтропии.
Шёпот демона-прислужника приносит плохие вести. Оба диверсанта пойманы. Обидно. Ринзан возлагал на них большие надежды. Отравление осаждённого города, порадовало бы бога.
Вот только их схватили не усилиями пары отрядов. Один человек. Слова демона порой едва различимы или попросту непонятны. Существо переходит на древний язык, что был до появления Младшей Сестры и Стеклянной Пустыни. По большей части это обрывистые, односложные возгласы: «пойманы!», «один враг», «сериндарак-оттан». Ринзану стоит усилий не переспрашивать. За это демон возьмёт отдельную плату. Голос демона затих, тварь осознала, что вытянуть силы не получится, и затаилась, выжидая момент. Когда-нибудь апостол забудется, ответит невпопад или попросту попросить повторить.
Ринзан сел у котелка с похлёбкой из запретного мяса, которую осмеивается есть только он. В других ещё сильны внутренние законы. Пусть плоть разумных уже не приносится значимого благословения, она остаётся чертовски вкусной. Почти как свинина.
В голове роятся тысячи мыслей. Выходит, в осаждённом городе есть кто-то достаточно сильный, чтобы поймать двух адептов живыми. Можно подумать, что это офицер-жрец Тирионы, но трепет в сердце подсказывает — это курьер. Тот самый. Быстрый и расчётливый. Уголки губ апостола растягиваются, будто парой крючков. Меж резцов застряли волокна разваренного мяса. Ринзан опустил в котелок ложку, помешивает, поднимая со дна гущу. Посмотрел на стену и внутренне задрожал, как девушка перед первой близостью, предвкушая преступление.