Я стояла у раковины и мыла посуду после ужина. Вода была горячей, почти обжигала руки, но я не убавляла напор – хотелось поскорее законшить и уйти в свою комнату. За спиной было тихо, слишком тихо. Я знала этот взгляд, даже не оборачиваясь. Раиса Павловна стояла в дверях кухни и сверлила меня глазами. Она всегда так делала: сначала молча смотрела, выжидала, чтобы я сама обернулась и спросила, что случилось. Раньше я оборачивалась. Раньше я спрашивала. Теперь нет.
Я продолжала тереть сковородку, хотя она уже была чистая. Тишина давила на уши. И тут раздался её голос – ледяной, шипящий, будто змея подползла:
– Тебя здесь терпят лишь из милости моего сына.
Руки дрогнули. Чашка, которую я как раз вытирала полотенцем, выскользнула и с хрустом разбилась о кафельный пол. Осколки разлетелись по всей кухне. Это была та самая чашка, которую свекровь привезла из ГДР ещё в молодости, с тонкими золотыми ободками и розами. Она ею ужасно гордилась.
Я замерла, смотрела на осколки и не могла пошевелиться. Слова свекрови всё ещё звенели в ушах: «из милости… из милости…». Я чувствовала, как лицо заливается краской, а в горле встаёт ком, который невозможно проглотить.
– Осторожнее, – процедила Раиса Павловна, и в её голосе не было и тени тревоги за меня. Только презрение. – Руки не из того места растут. Фарфоровая была, между прочим.
Она не кричала. Она никогда не кричала. Она умела унижать тихо, со вкусом, чтобы каждое слово впивалось под кожу.
На шум прибежал Дима. Остановился на пороге, перевёл взгляд с меня на мать, потом на осколки.
– Мам, ну что опять? – спросил он устало.
– Ничего, – ответила свекровь и, развернувшись, вышла из кухни, оставив после себя запах её французских духов и горечи.
Я подняла глаза на мужа. Он смотрел на осколки, потом на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни поддержки. Только раздражение.
– Мам, ну хватит, – бросил он в пустоту коридора, хотя мать уже ушла в свою комнату. Потом повернулся ко мне: – Алена, убери осколки, не нервируй маму.
И ушёл. Просто развернулся и ушёл в зал, к телевизору.
Я осталась стоять посреди кухни, среди белых черепков разбитой чашки. Руки тряслись. Я медленно присела на корточки и начала собирать осколки. Один порезал палец, выступила кровь, но боли я почти не почувствовала. Всё тело онемело.
Ночью я лежала на нашей кровати и смотрела в потолок. Дима спал рядом, отвернувшись к стене, и тихо посапывал. Спальня была большой, светлой, с дорогими обоями и новой мебелью. Всё это выбрала свекровь. Всё это оплатили… мы. Вернее, я.
Перед глазами поплыли картинки прошлого. Пять лет назад я была счастлива. Мы познакомились на дне рождения у подруги, Дима ухаживал красиво, цветы, рестораны. Свекровь поначалу была со мной мила, правда, с прохладцей. «Она у нас женщина строгая, но справедливая», – говорил Дима. Когда мы решили пожениться, Раиса Павловна предложила: «Живите пока у нас, зачем вам эти съёмные квартиры, деньги на ветер. У нас трёшка, всем места хватит. А потом, даст бог, накопите на своё». Я согласилась. Глупая.
Первые полгода я летала на крыльях. Свекровь готовила, я мыла посуду и убирала, мы вместе пили чай на кухне. Но потом началось. Сначала мелкие замечания: «Суп пересолила», «Пыль плохо вытерла», «Димка с тобой осунулся». Потом она перестала готовить вообще. «Ты же молодая, хозяйка, учись». Моя зарплата бухгалтера в небольшой фирме уходила на продукты и коммуналку, потому что свекровь говорила: «Вы живёте здесь, должны вносить свою лепту». Я вносила. Всю зарплату до копейки.
Потом, два года назад, мы продали мою квартиру. Ту самую, бабушкину, в хорошем районе, с высокими потолками и старым паркетом. Бабушка завещала её мне, это было единственное, что у меня было своё. Дима тогда пришёл ко мне с цветами, с шампанским. «Солнышко, давай продадим твою квартиру, добавим наши сбережения и купим большую, просторную, для нашей будущей семьи. Мама поможет, у неё знакомый риелтор». Свекровь сидела тут же, кивала: «Я не вечная, мне для вас ничего не жалко. Оформим всё как положено, только чтобы налоговую обойти, лучше на меня оформить. Я же пенсионерка, льготы. А вам потом останется». Я согласилась. Подписала какие-то бумаги, которые Дима принёс. Доверяла.
Я перевернулась на другой бок, посмотрела на спящего мужа. Красивый, спокойный, родной. Но что у него в голове? Он видит, как мать меня унижает? Видит. Но молчит. Или хуже – поддерживает её.
Вспомнилось, как вчера за ужином свекровь сказала: «Дима, у тебя рубашка неглаженая, что за жена у тебя, за собой не следит». Дима ничего не ответил, только посмотрел на меня с укором. Будто я правда виновата.
Я закрыла глаза, но сон не шёл. В голове крутилась одна мысль: «А что, если она права? Что, если я тут действительно только из милости? Квартира не моя, денег нет, даже машина записана на Диму. Если меня выгонят – идти некуда».
Стало страшно. Холодный пот выступил на спине. Я села на кровати, обхватила колени руками и просидела так до самого утра, глядя, как за окном медленно светлеет небо.
Утром я встала разбитая, с тяжёлой головой. Дима уже ушёл на работу, даже не поцеловал. На кухне меня ждал сюрприз: свекровь сидела за столом с чашкой кофе. Перед ней лежал листок бумаги.
– Доброе утро, Алена, – пропела она сладко. – Я тут подсчитала наши расходы. Ты в этом месяце на еду дала всего пять тысяч, а Дима – пятнадцать. Так что будь добра, сегодня же переведи мне остальное. Или будешь есть отдельно.
Я молча смотрела на неё. Хотелось закричать, швырнуть в неё чем-нибудь, но я только сжала зубы и вышла из кухни. В прихожей надела пальто, схватила сумку и выбежала на лестничную клетку. Куда идти? К сестре. Только Ира сможет меня выслушать.
Я нажала кнопку лифта и прислонилась лбом к холодной стене. В голове стучало: «Из милости… из милости…»
Дверь мне открыла Ирка и сразу нахмурилась.
– Ты чего такая? Заходи давай.
Я переступила порог и тут же разрыдалась. Прямо в прихожей, не снимая пальто, стояла и ревела, как дура. Ирка молча стянула с меня верхнюю одежду, повесила на крючок и потащила на кухню. У неё всегда так: никаких лишних расспросов, пока чай не нальёт.
– На, пей, – сунула мне в руки кружку с горячим чаем. – И рассказывай.
Я сидела за её маленьким кухонным столом, грела руки о кружку и не знала, с чего начать. Ирка смотрела на меня в упор, ждала. Она вообще не из тех, кто любит пустые сопли. Сама разведена уже пять лет, бывшего мужа вспоминает только нехорошими словами и живёт одна в своей двушке, которую сама же и выкупила у него после развода.
– Свекровь меня выживает, – выдавила я наконец.
Ирка усмехнулась.
– Не новость. Она тебя с первого дня выживает. Что на этот раз?
– Сказала, что терпят меня из милости. Что я никто и живу там только потому, что Дима разрешает.
– А ты что?
– А что я? Промолчала. Чашку разбила, её любимую, из ГДР. Она ещё больше взбесилась. А Дима… Дима велел осколки убрать и маму не нервировать.
Ирка слушала внимательно, смотрела мне в глаза. Потом вдруг спросила:
– Алена, а ты квартиру проверила?
Я непонимающе уставилась на неё.
– Какую квартиру?
– Ту, в которой вы живёте. Ту, на которую ты свои бабушкины деньги отдала.
Я замерла. Честно говоря, я об этом как-то не думала. Ну живём и живём. Дима сказал, что всё оформили, свекровь сказала, что так надо. Я же не разбираюсь в этих делах.
– Зачем проверять? – спросила я осторожно. – Там же всё нормально.
Ирка отодвинула свою кружку и подалась вперёд.
– Алёна, ты дура или прикидываешься? Ты продала квартиру, которая у тебя от бабушки осталась. Хорошая квартира, в центре, почти сорок метров. Сколько ты за неё выручила?
– Пять миллионов триста, – ответила я тихо.
– Вот. И куда эти деньги пошли?
– Ну как куда… Мы же покупали новую квартиру. Вернее, расширяли свекровкину. У неё была двушка, а мы купили смежную трёшку и объединили.
– Так, – Ирка даже руками по столу стукнула. – И на кого оформили новую квартиру?
Я задумалась. Честно говоря, я не помнила, чтобы мне показывали какие-то документы. Дима тогда принёс бумаги, сказал, что надо подписать, и я подписала. Свекровь ещё рядом стояла и говорила: «Для налоговой лучше на меня оформить, я пенсионерка, мне льготы, а вам потом достанется».
– Не знаю, – призналась я. – Наверное, на Диму. Или на свекровь, она говорила что-то про налоговую.
Ирка закрыла глаза руками, потом резко встала.
– Одевайся.
– Куда?
– Ко мне не «куда», а к нотариусу. Или в МФЦ. Сначала закажем выписку из ЕГРН, посмотрим, кто там собственник.
Я смотрела на неё и не двигалась. Мне стало страшно. Если Ирка права, если там что-то не так…
– Ир, может, не надо? Ну зачем? Дима же не мог…
– Дима – маменькин сынок, – оборвала меня сестра. – Он всё что угодно может, лишь бы мамочку не расстраивать. Одевайся, я сказала. Прямо сейчас.
Через полчаса мы сидели в МФЦ и брали талончик. Народу было много, пришлось ждать. Я всё это время сидела как на иголках, в голову лезли всякие мысли. Вспоминала, как мы оформляли сделку два года назад. Дима тогда был такой заботливый, всё время твердил: «Для нас же стараемся, для нашей будущей семьи». Свекровь тоже улыбалась, говорила, что мечтает о внуках и что в новой большой квартире всем места хватит.
Я помню тот день, когда подписывала расписку. Дима пришёл домой с цветами, с шампанским. Сказал: «Солнышко, юристы сказали, что для налогового вычета надо оформить бумажку, что ты вложилась. Это простая формальность, чтобы государство вернуло нам тринадцать процентов. Подпиши, пожалуйста». Я даже не читала, что там написано. Доверяла. Он же муж. Он же любит.
– Алена, – выдернула меня из воспоминаний Ирка. – Наш номер.
Мы подошли к окошку. Ирка объяснила девушке, что нам нужна выписка из Единого государственного реестра недвижимости на квартиру по такому-то адресу. Я назвала адрес, назвала свои паспортные данные. Девушка сказала, что выписка будет готова через пару часов, но можно заказать электронную, она придёт на почту быстрее.
Ирка настояла на электронной. Мы вышли на улицу, сели в её старенькую машину и стали ждать. Я смотрела в телефон, обновляла почту каждую минуту. Руки дрожали.
– Ир, а если там всё нормально? – спросила я, чтобы хоть что-то сказать.
– Если нормально – я за тебя порадуюсь, – ответила Ирка, не отрываясь от своего телефона. – А если нет – будем думать, что делать.
Пришло уведомление. Я открыла письмо, скачала файл. Долго не решалась нажать на него. Ирка выхватила у меня телефон.
– Давай сюда.
Она водила пальцем по экрану, я смотрела на её лицо и видела, как оно каменеет.
– Ну? – не выдержала я.
– Собственник – Раиса Павловна, – глухо сказала Ирка. – Единоличный собственник. Дата регистрации права – два года назад. Твоей фамилии там нет. Димы тоже нет.
Я выхватила телефон, сама прочитала. Чёрным по белому: правообладатель – Петрова Раиса Павловна. Основание – договор купли-продажи от такого-то числа. И больше никого.
– Этого не может быть, – прошептала я. – Мы же вместе покупали. Я свои деньги отдала. Все пять миллионов.
– Расписка у тебя есть? – спросила Ирка.
– Какая расписка?
– О том, что ты передала им деньги. Что они обязуются выделить тебе долю.
Я вспомнила ту бумагу, которую подписывала под диктовку Димы. Про налоговый вычет.
– Была какая-то бумага, – сказала я неуверенно. – Я подписывала. Дима сказал, что это для налоговой.
– Ты читала её?
– Нет. Я доверяла.
Ирка стукнула кулаком по рулю.
– Алёна, ты идиотка. Прости, конечно, но кто ж так делает? Ты в курсе, что ты, скорее всего, подписала дарственную? Или расписку о том, что передала деньги безвозмездно?
У меня похолодело внутри. Безвозмездно. Значит, подарила. Просто так взяла и подарила свекрови пять миллионов рублей. А они меня ещё и кормят из милости.
– Что же делать? – спросила я тихо.
Ирка завела машину.
– Для начала – поехали к юристу. У меня есть знакомая, хорошая, по таким делам специализируется. Она скажет, есть ли шансы.
Всю дорогу я молчала. Смотрела в окно на прохожих, на машины, на витрины магазинов. Люди ходили, спешили по своим делам, и никому не было дела до того, что у меня внутри всё разрывается на части. Пять лет брака. Пять лет я вкладывала в эту семью всё: деньги, силы, здоровье, нервы. А оказалась просто дурой, которая сама отдала всё в чужие руки.
Юрист – женщина лет сорока пяти, строгая, в очках – выслушала нас, просмотрела выписку, задала несколько вопросов. Потом вздохнула и развела руками.
– Ситуация сложная, но не безнадёжная. Если есть расписка – надо смотреть, что именно вы подписали. Если это дарственная или расписка об отсутствии претензий – шансов почти нет. Если просто расписка о получении денег – можно попробовать признать сделку недействительной или взыскать неосновательное обогащение. Но нужны доказательства, что деньги вкладывались именно в эту квартиру.
– А если расписка не сохранилась? – спросила я.
Юрист посмотрела на меня с сожалением.
– Тогда будет сложно. Очень сложно. Фактически вы добровольно передали деньги, а куда они пошли – не проследить.
Я вспомнила, что расписка осталась у свекрови. Она её в сейф спрятала, я видела. Значит, мне её не достать. Дима не отдаст.
– Что мне делать? – спросила я.
– Для начала – зафиксировать факт, что вы вкладывали деньги. Соберите все доказательства: выписки со счетов, показания свидетелей, кто знал о продаже вашей квартиры. Потом – подавайте в суд. Но сразу скажу: процесс долгий, дорогой и не факт, что успешный.
Мы вышли от юриста уже затемно. Ирка молчала, я тоже. На душе было гадко, пусто и холодно.
– К ним поедешь? – спросила Ирка.
– Надо. Вещи там, документы.
– Я с тобой.
– Не надо, Ир. Я сама. Если ты придёшь – скандал будет.
– А без меня не будет?
Я промолчала. Мы обе знали ответ.
Ирка довезла меня до дома, до того самого, где я жила последние пять лет. Я вышла из машины и долго стояла у подъезда, глядя на светящиеся окна. Третий этаж, наша кухня. За этим окном свекровь сейчас пьёт чай и смотрит телевизор. Димка, наверное, в зале, в телефоне. А я стою здесь, на холоде, и не знаю, как войти туда, где меня никто не ждёт.
Лифт вызвала, поднялась, открыла дверь своим ключом. В прихожей горел свет. Из кухни доносился голос свекрови – она с кем-то разговаривала по телефону.
– …Да представляешь, Майя, эта дура мою любимую чашку разбила. Говорю тебе, ни стыда ни совести. Живёт здесь, на всём готовом, ещё и имущество портит. Ничего, Димочка скоро с ней разберётся. Я ему сказала: или она уходит, или я ухожу. А куда она пойдёт? Квартиры своей нет, денег нет. Нищая. Ничего, походит, помыкается – обратно приползёт, на любых условиях.
Я стояла в прихожей и слушала. Голос свекрови лился из кухни, спокойный, уверенный, хозяйский.
– Да пусть только пикнет, я ей эту расписку предъявлю. Она сама подписала, что деньги нам подарила и претензий не имеет. Дура набитая. Так что не переживай, всё под контролем.
Я медленно разулась, повесила пальто. Прошла в комнату, где спал Дима. Он лежал на кровати, смотрел в телефон. Увидел меня, отвернулся.
– Пришла? – спросил равнодушно.
Я подошла, села на край кровати.
– Дима, я была у юриста.
Он резко повернулся.
– Зачем?
– Квартиру проверила. На кого оформлена.
Он молчал, смотрел в стену.
– Дима, почему на маме? Где мои деньги? Где моя доля?
Он сел на кровати, потёр лицо руками.
– Алёна, не начинай. Мама так решила. Она старше, ей виднее. Мы же семья, зачем эти дрязги?
– Какая семья, Дима? Твоя мать говорит по телефону, что я нищая и что приползу обратно. Что вы меня из милости терпите.
Дима поморщился.
– Мама погорячилась. Ты же знаешь, у неё характер сложный.
– А расписка? Я подписывала про налоговый вычет, а там про то, что я деньги подарила?
Дима промолчал. И в этом молчании был ответ.
– Дима, – я смотрела на него и видела чужого человека. – Ты меня обманул. Вы с мамой меня обманули.
– Никто тебя не обманывал, – буркнул он. – Ты сама подписывала. Сама хотела. Мы тебя не заставляли.
Я встала. В груди было пусто и холодно.
– Я ухожу.
– Куда? – он даже не пошевелился.
– К Ирке. Пока.
– Вещи собирай.
– Соберу.
Я вышла в коридор, открыла шкаф, достала сумку. Стала кидать туда вещи. Свекровь уже закончила разговор и стояла в дверях, скрестив руки на груди.
– О! Решила всё-таки уйти? – в её голосе звучало торжество. – Правильно. Надоело мне тут терпеть эту нищету.
Я молча складывала вещи. Футболки, джинсы, бельё. Документы, паспорт, трудовую книжку.
– Только знай, – продолжала свекровь, – обратно дороги нет. Димка мой не лыком шит, найдёт себе нормальную, с квартирой, с приданым. А ты иди, побирайся.
Я застегнула сумку, подняла на неё глаза.
– Расписку ту я помню, – сказала тихо. – Вы с Димой меня обманули. Но ничего, Бог шельму метит.
Свекровь засмеялась.
– Иди, иди, грамотная нашлась. В суд подашь? Подавай. У меня расписка есть, у тебя – ничего. Иди, пока я полицию не вызвала.
Я вышла в подъезд, закрыла за собой дверь. Постояла минуту, прислонившись к стене. Потом нажала кнопку лифта.
Сумка была тяжёлой, больно резала плечо. Я вышла из подъезда и увидела Иркину машину. Она не уехала, ждала. Стояла на противоположной стороне, фары горели.
Я села в машину, положила сумку на заднее сиденье.
– Ну что? – спросила Ирка.
– Ничего, – ответила я. – Выгнали.
Она ничего не сказала, просто завела мотор и поехала.
Всю дорогу я молчала. Смотрела в окно и думала: пять лет. Пять лет я любила, верила, надеялась. А оказалась просто дурой, которую использовали и выкинули. И единственное, что у меня осталось – это гордость. Её у меня не отнимут.
Ирка привезла меня к себе, помогла затащить сумку в квартиру. Я прошла на кухню, села на табуретку и уставилась в одну точку. В голове было пусто, только звон какой-то стоял в ушах.
– Есть будешь? – спросила Ирка, открывая холодильник.
– Не хочу.
– Надо. Завтра с новыми силами начнёшь думать, а сегодня поешь и поспишь. Я тебе на диване постелю.
Она поставила передо мной тарелку с гречкой и котлетой, налила чай. Я машинально взяла вилку, поковыряла еду, но в рот не лезло.
– Ир, – сказала я тихо, – а что мне теперь делать? Куда идти? Денег почти нет, на карте тысяч двадцать осталось. Работа есть, но это же не на жизнь.
– Работа – это хорошо, – ответила Ирка, садясь напротив. – Значит, не пропадёшь. Живи пока у меня. Места мало, но не на улице. А завтра с утра поедем к юристу, к той самой, с которой я работала, когда разводилась. Она толковая, бесплатно не обещает, но мозги на место поставит.
Я кивнула. Сил спорить не было.
Ночью я долго ворочалась на Иркином диване. Спать не хотелось, мысли лезли в голову одна другой страшнее. Вспоминала, как мы с Димой первый раз поехали смотреть ту квартиру, которую потом купили. Как свекровь ходила по комнатам, тыкала пальцем в стены и приговаривала: «Здесь будет моя спальня, здесь гостиная, а тут детскую можно сделать». Я тогда ещё подумала: почему это её спальня? Мы же вместе будем жить. Но смолчала.
Вспомнила, как мы переезжали. Как я сама собирала коробки, таскала их в машину, пока Дима на работе был. Свекровь сидела на кухне и командовала: «Это не бери, это оставь, это выкинь». Мои вещи она тоже оценивала: «Это барахло зачем тащить? У меня всё есть».
Я зажмурилась, прогоняя воспоминания. Но они лезли.
Утром встала разбитая. Ирка уже ушла на работу, оставила записку на столе: «Уехала до обеда, в холодильнике еда, в 14.00 встреча у юриста, адрес на телефоне скинула. Держись».
Я сходила в душ, выпила кофе. Посмотрела на свой телефон – ни одного звонка от Димы. Ни смс. Как отрезало. Пять лет брака, а он даже не поинтересовался, доехала ли я, где я, жива ли.
Ближе к двум я приехала по адресу, который скинула Ирка. Небольшой офис на первом этаже жилого дома, табличка «Юридические услуги». Ирка уже ждала у входа.
– Пошли, – кивнула она.
Юрист оказалась женщиной лет пятидесяти, с короткой стрижкой и внимательным взглядом. Звали её Елена Сергеевна. Она выслушала меня, не перебивая, делала пометки в блокноте. Потом спросила:
– Документы какие-нибудь у вас сохранились? Договор продажи вашей квартиры, выписки из банка о движении денег, переписка с мужем, где обсуждалась покупка?
– Договор продажи у меня есть, наверное, в бумагах. Но они остались в той квартире. Я не всё забрала, только вещи и паспорт.
– Плохо. Но не критично. Выписки из банка можно заказать, они сохраняются. Переписка есть?
– В телефоне. Мы в основном в мессенджере общались. Можно поискать.
– Ищите. Каждое сообщение, где упоминаются деньги, покупка квартиры, ваши вложения – всё сохраняйте, делайте скриншоты, заверяйте у нотариуса.
Я слушала и записывала.
– А расписка? – спросила Ирка. – Она говорит, что подписывала какую-то бумагу.
– Расписка – ключевой момент. Если она подписала, что передала деньги безвозмездно, то есть в дар, – шансов почти нет. Если расписка о получении денег в долг или в счёт покупки доли – можно пробовать. Вы не помните текст?
Я покачала головой.
– Дима сказал, что для налоговой. Там было написано мелким шрифтом, я не читала. Доверяла.
Елена Сергеевна вздохнула.
– Типичная ситуация. Ладно. Давайте действовать так: вы подаёте заявление в полицию о мошенничестве. Одновременно готовите иск в суд о признании сделки недействительной и взыскании неосновательного обогащения. Параллельно собираете доказательства. Процесс долгий, но шанс есть.
– Какой шанс? – спросила я.
– Процентов тридцать. Если повезёт и судья попадётся адекватный, если докажете, что вас ввели в заблуждение. Но готовьтесь, что они будут давить на расписку и на то, что вы добровольно всё подписали.
Я вышла из офиса с тяжёлым сердцем. Тридцать процентов – это почти ничего. Но и сидеть сложа руки нельзя.
Ирка взяла меня под руку.
– Не кисни. Будем бороться. Пошли кофе выпьем.
Мы зашли в маленькую кофейню рядом. Я заказала американо, Ирка – латте. Сидели молча, каждая думала о своём.
Вдруг зазвонил мой телефон. Я посмотрела на экран – Дима. Сердце пропустило удар.
– Алло, – ответила я.
– Алёна, привет, – голос Димы был каким-то пришибленным. – Ты где?
– А тебе не всё равно?
– Не начинай. Я хочу поговорить. Можем встретиться?
Ирка смотрела на меня в упор, качала головой – не ходи.
– Зачем? – спросила я.
– Ну… поговорить. Мама немного погорячилась. Я подумал, может, ты вернёшься? Только давай без этих драм, без юристов. По-семейному.
Я чуть не рассмеялась. По-семейному. После того, как они меня вышвырнули.
– Дима, а ты в курсе, что квартира на маму оформлена? Что моих денег там нет? Что я подписала какую-то липовую расписку?
– Алёна, это всё формальности. Мы же семья. Мама старенькая, ей спокойнее, когда всё на неё. А нам с тобой ничего не надо, мы молодые, сами заработаем.
– Сами заработаем? – я не выдержала. – Ты пять лет сидел у мамы на шее, твоя зарплата уходила на твои же хотелки, а я содержала всю семью! И где теперь мои деньги? Где моя квартира?
Дима замолчал. Потом сказал тише:
– Алёна, не надо так. Мама просто переживает. Она хочет, чтобы у нас всё было хорошо. Если ты извинишься перед ней, она смягчится. Она добрая на самом деле.
– Извиниться? – я не верила своим ушам. – За что? За то, что вы меня обманули?
– Никто тебя не обманывал. Ты сама всё подписывала. Просто мама боится, что мы разведёмся и ты отсудишь половину. А так – всё честно.
Вот оно. Наконец-то правда. Я сидела в кофейне, сжимая телефон, и слушала, как мой муж объясняет мне, что его мама заранее подстраховалась, чтобы я ничего не получила при разводе.
– Дима, – сказала я медленно, – а ты сам-то понимаешь, что это подло?
– Почему подло? Это жизнь. Все так делают.
– Не все. И я не буду извиняться. Я подам в суд.
Дима тяжело вздохнул.
– Дело твоё. Только учти: у нас расписка есть. И мама сказала, если ты начнёшь судиться, мы подадим встречный иск о выселении. Ты же там прописана до сих пор? Выпишем через суд как бывшую жену. И будешь вообще без ничего.
Я положила трубку. Руки тряслись. Ирка смотрела вопросительно.
– Грозится выписать, – сказала я. – Если начну судиться.
– Пусть грозит, – отрезала Ирка. – Прописка – это последнее, о чём сейчас думать. Пропишут тебя ко мне, не велика проблема. Главное – деньги вернуть.
Вечером я сидела у Ирки на кухне и листала переписку с Димой в телефоне. Искала сообщения про квартиру, про деньги. Нашла: «Солнышко, сегодня встреча с риелтором, надо подписать бумаги. Ты не против, если оформим на маму? Она поможет с налогами». Я тогда ответила: «Хорошо, как скажешь». Идиотка.
Нашла ещё: «Перевела деньги на счёт мамы, как договаривались. Пять миллионов триста. Пусть покупают ту квартиру». Он ответил: «Молодец, я тебя люблю».
Я сделала скриншоты. Завтра же пойду к нотариусу заверять.
Ирка заглянула через плечо.
– Умница. Это доказательство.
– Ир, – спросила я, – а как думаешь, у них совесть есть? Хоть капля?
– Нет, – ответила Ирка просто. – У таких людей совесть атрофируется с годами. Они считают себя пупом земли, а всех остальных – расходным материалом. Ты для них – дойная корова и прислуга. И пока ты терпела, они были довольны. Как только перестала – ты враг.
Я кивнула. Ирка умела резать правду-матку.
На следующий день я пошла к нотариусу, заверила скриншоты переписки. Потом поехала в банк, заказала выписки по счетам за два года. Девушка в банке сказала, что выписки будут готовы через три дня. Я оставила заявку.
Выходя из банка, я столкнулась лицом к лицу со свекровью. Она выходила из соседнего отделения, с пакетом из супермаркета. Увидела меня, скривилась.
– О, явилась, не запылилась, – процедила она. – Ходишь тут, побираешься?
Я молча хотела пройти мимо, но она ухватила меня за руку.
– Слышь, ты, – зашипела она. – Заявление своё забери из полиции, пока не поздно. Мы с Димкой адвоката наняли, он тебя в порошок сотрёт. Расписка у нас, квартира на мне. Ничего не получишь. А если будешь рыпаться – я на тебя в суд подам за клевету.
Я выдернула руку.
– Раиса Павловна, вы мне пять миллионов должны. И я их верну.
Она засмеялась, противно так, с хрипотцой.
– Дура ты, Алёна. Какие миллионы? Это ты нам подарила деньги. Сама, добровольно. Или забыла, как подписывала? Димон тебе цветы носил, конфеты, а ты, как дура, всё подписывала. А теперь поздно пить боржоми.
Я смотрела на неё и вдруг почувствовала не злость, а брезгливость. Как будто передо мной стояло что-то грязное, липкое, от чего хотелось отвернуться.
– Знаете, – сказала я тихо, – а ведь я вас уважала. Считала второй мамой. Думала, вы добрая, просто строгая. А вы – пустое место. И сына таким же сделали.
Свекровь побагровела.
– Ах ты дрянь! Да я… да ты…
Она замахнулась, но я перехватила её руку.
– Не смейте. Я вам не рабыня. Ещё раз поднимете руку – заявление в полицию будет не о мошенничестве, а о побоях.
Я отпустила её и пошла прочь. Сердце колотилось, как бешеное. Но на душе было легко. Впервые за много лет я сказала ей правду в лицо.
Дома, у Ирки, меня ждал сюрприз. На пороге стоял Дима. Он мялся, переминался с ноги на ногу.
– Алёна, можно поговорить?
– О чём?
– Впусти, пожалуйста. На пять минут.
Я вздохнула и открыла дверь. Он прошёл на кухню, сел, обхватил голову руками.
– Алёна, я дурак, – сказал он. – Прости меня.
Я молчала.
– Мама не права. Я всё понимаю. Но что я могу сделать? Она же мать. Я не могу против неё идти.
– Можешь, – ответила я. – Если захочешь.
Он поднял на меня глаза.
– А ты хочешь, чтобы я пошёл против матери?
– Я хочу, чтобы ты был мужчиной. Чтобы отвечал за свои поступки. Чтобы защищал свою жену, а не прятался за мамину юбку.
Дима молчал долго. Потом встал.
– Я подумаю. Давай не будем торопиться с судом. Может, договоримся?
– О чём?
– Ну… я могу попросить маму вернуть часть денег. Не все, конечно, но хотя бы половину. И ты заберёшь заявление.
Я смотрела на него и понимала: он не изменится. Никогда. Пока жива мать, он будет её тенью.
– Дима, иди домой. И передай маме: я буду судиться до конца. И пусть готовит документы.
Он ушёл, хлопнув дверью. А я села на диван и заплакала. Впервые за эти дни. Плакала не от боли, а от облегчения. Я сделала первый шаг. Я больше не жертва.
Ирка пришла с работы, увидела мои глаза, обняла.
– Молодец, – сказала. – Так держать.
Ночью мне стало плохо. Закружилась голова, подступила тошнота. Я еле добежала до ванной. Ирка вскочила, стучала в дверь.
– Алёна, ты чего? Открой!
Я открыла, бледная, держась за стену.
– Не знаю, – прошептала. – Что-то не так. Месячных давно не было. Думала, на нервах.
Ирка уставилась на меня.
– Давно?
Я посчитала в уме.
– Почти два месяца.
Мы смотрели друг на друга, и в глазах Ирки рос ужас.
– Ты что, беременна?
Утром я проснулась и долго лежала, глядя в потолок. Ирка уже ушла на работу, на кухне стояла чашка с остывшим кофе и записка: «Не кисни. Вечером поговорим. Если что – звони».
Я села на диване, обхватила колени руками. Беременна. Это слово не укладывалось в голове. Два месяца. Значит, зачатие было ещё тогда, когда всё вроде бы было нормально. Когда я ещё верила, что у нас семья. А сейчас я одна, без квартиры, без денег, с почти развалившимся браком и ребёнком под сердцем.
Надо было что-то решать. Я встала, налила свежий кофе, села за стол. Телефон молчал. Дима не звонил, свекровь тоже. Тишина.
Я полезла в интернет, набрала: «беременность первые признаки». И правда, тошнота по утрам, слабость, задержка – всё сходилось. Потом набрала: «можно ли подать на алименты будучи беременной». Оказалось, можно. И не только на содержание ребёнка после рождения, но и на своё собственное содержание во время беременности. По закону муж обязан содержать жену, пока она ждёт ребёнка и до трёх лет после родов.
Я даже не знала этого. В голове забрезжила какая-то надежда. Может, это не конец? Может, это мой шанс?
Часам к одиннадцати я собралась и поехала в аптеку. Купила два теста, разных, на всякий случай. Вернулась, сделала. Оба показали две чёткие полоски. Я смотрела на них и не знала, плакать или смеяться.
Потом позвонила Ирке.
– Ир, приезжай пораньше, пожалуйста. Надо поговорить.
– Что случилось? – голос у неё сразу стал встревоженным.
– Ничего, просто приезжай.
Она примчалась через час, ворвалась в квартиру, с порога:
– Ты чего? Напугала меня.
Я протянула ей тесты. Она посмотрела, потом на меня, потом снова на тесты.
– Это шутка такая? – спросила тихо.
– Нет, Ир. Не шутка.
Она села на табуретку, выдохнула.
– И что думаешь?
– Не знаю. Думаю, что надо к врачу сходить, подтвердить официально. И ещё… я читала, что можно подать на алименты во время беременности. На своё содержание.
Ирка оживилась.
– Точно! Я слышала про это. У моей подруги так было: муж ушёл, когда она беременная была, так она его задушила алиментами. И на себя, и на ребёнка потом. Это хороший козырь.
– А если они скажут, что это не его ребёнок?
– А ты что, гуляла где-то? – Ирка усмехнулась. – Нет? Ну и пусть доказывают. Экспертизу назначат, если захотят оспорить. Но пока суд да дело – платить будут. Главное, заявление подать вовремя.
Мы сидели на кухне и строили планы. Ирка была в своей стихии – она любила всё раскладывать по полочкам, просчитывать варианты.
– Значит так, – говорила она. – Завтра идёшь в женскую консультацию, встаёшь на учёт. Берёшь справку о беременности. Потом к юристу – пусть готовит иск об алиментах на твоё содержание. И одновременно подаёшь на развод. Чем быстрее, тем лучше.
– А квартира?
– Квартира – отдельно. Но беременность может сыграть в твою пользу. Судьи – тоже люди, беременную женщину обижать не будут. Если докажешь, что тебя обманули, шансы вырастут.
Я слушала и кивала. Внутри появилась какая-то странная решимость. Я не одна, я за двоих теперь.
Вечером позвонил Дима. Я долго смотрела на экран, потом ответила.
– Алёна, привет. Ты как?
– Нормально.
– Слушай, я тут подумал… Может, встретимся, поговорим спокойно? Без мамы.
Я молчала, взвешивала. Сказать ему про беременность или нет? Если скажу – начнётся. Мама его на уши встанет, будут уговаривать, давить, может, даже предлагать вернуться. Но скрывать вечно не получится.
– Дима, я беременна, – сказала я прямо.
В трубке повисла тишина. Я слышала только его дыхание.
– Чего? – переспросил он.
– Беременна я. Два месяца.
– Ты… это точно?
– Точно. Тесты делала, завтра к врачу пойду.
Он молчал долго, очень долго. Потом выдохнул:
– Ничего себе… Алёна, это… я не знаю даже.
– Ты рад? – спросила я с иронией.
– Я… не знаю. Надо подумать. Маме сказать?
– Как хочешь. Всё равно узнает.
– Она будет… не знаю. Она хотела внуков, это да. Но сейчас, когда вы поругались…
– Мы не поругались, Дима. Меня выгнали. Твоя мать вышвырнула меня на улицу.
– Я знаю, – голос у него был виноватый. – Я дурак, что не заступился. Прости.
– Ты уже извинялся. Дальше что?
– Дальше… может, вернёшься? Ради ребёнка? Поживём пока у мамы, а там видно будет.
Я чуть не рассмеялась.
– Дима, ты серьёзно? Чтобы я опять жила под одной крышей с женщиной, которая меня ненавидит? Чтобы каждый день слушала, какая я нищая и никчёмная? Чтобы ты опять молчал?
– Она не будет, я поговорю.
– Ты уже говорил. Толку ноль.
– Алёна, ну а что делать? Ребёнок же наш общий. Я хочу участвовать.
– Участвовать можно по-разному. Например, алименты платить.
Дима опять замолчал.
– Ты серьёзно? Прямо сразу алименты?
– А ты предлагаешь вернуться в ад? Нет уж, спасибо. Я лучше одна, но с деньгами, чем с вами, но без денег и без достоинства.
– Жёстко ты.
– Жизнь научила.
Он вздохнул.
– Ладно. Я подумаю. Может, договоримся как-то по-хорошему.
– Договоримся? Верни мои деньги, и договоримся.
– Это не я, это мама…
– Вот с мамой и разбирайся. Ты муж или кто?
Я положила трубку. Руки дрожали, но внутри было спокойно. Я сделала правильный шаг.
На следующий день я пошла в женскую консультацию. Записалась, прошла осмотр, сдала анализы. Врач, женщина лет пятидесяти, с усталым лицом, спросила:
– Первая беременность? Рожать собираетесь?
– Да, – ответила я.
– А муж где? С вами пришёл?
– Нет. Мы не вместе.
Она посмотрела на меня внимательнее, но ничего не сказала. Выписала направление на анализы, дала справку о постановке на учёт. В справке было написано: «Беременность 8-9 недель».
Я спрятала справку в сумку и поехала к юристу. Елена Сергеевна приняла меня сразу.
– Ну, с чем пожаловали?
– Я беременна, – сказала я и положила перед ней справку.
Она прочитала, кивнула.
– Это меняет дело. Теперь вы можете подать на алименты на своё содержание. Иск о расторжении брака тоже подавайте, но алименты – в первую очередь. Чем быстрее, тем лучше. Я подготовлю документы.
– А квартира?
– Квартира – параллельно. Но теперь у вас есть преимущество. Судьи относятся к беременным лояльнее. Да и морально давить на них будет легче. Можете даже в суде сказать, что вас выгнали на улицу в таком положении.
Я кивнула.
– Ещё расписка та… Я вспомнила, что у них есть оригинал. Но я могу доказать, что меня обманули?
– Переписка у вас есть? Где он просит подписать?
– Есть. Я заверила у нотариуса.
– Отлично. Это сильный аргумент. В суде будем доказывать, что вас ввели в заблуждение относительно природы сделки. То есть вы думали, что подписываете документы для налоговой, а на самом деле – расписку об отсутствии претензий. Это обман.
Я выдохнула. Впервые за долгое время появилась надежда.
Вечером я вернулась к Ирке, уставшая, но спокойная. Она ждала с ужином.
– Ну как?
– Встала на учёт. У юриста была. Будем подавать на алименты.
– Молодец. Я в тебя верю.
Мы сидели, пили чай. Я смотрела на сестру и думала: вот что значит родной человек. Не предаст, не бросит, поддержит. А те, кого я считала семьёй пять лет, оказались чужими.
Телефон зазвонил снова. Дима.
– Алёна, можно мы с мамой приедем? Поговорить.
Я замерла.
– Зачем?
– Ну… обсудить ситуацию. Она хочет извиниться.
Я усмехнулась. Раиса Павловна – и извиняться? Не верю.
– Приезжайте, – сказала я. – Только без скандалов. Ирка будет при разговоре.
– Хорошо. Через час.
Ирка нахмурилась.
– Зачем ты согласилась?
– Хочу посмотреть, что они скажут. И услышать эти извинения своими ушами.
– Извинений не будет, – отрезала Ирка. – Будут торговаться.
– Посмотрим.
Через час в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стояли Дима и Раиса Павловна. Свекровь выглядела иначе: не было в ней той уверенной наглости, с которой она вышвыривала меня. В глазах – тревога и что-то ещё, похожее на страх.
– Проходите, – сказала я сухо.
Они прошли на кухню, сели. Ирка стояла у плиты, скрестив руки на груди.
– Чай будете? – спросила я.
– Нет, спасибо, – ответила свекровь тихо.
Я села напротив. Тишина повисла в воздухе.
– Ну? – спросила я.
Дима посмотрел на мать, та кивнула. Он заговорил:
– Алёна, мы узнали про беременность. Это… ну, это меняет дело. Мы хотим предложить тебе мировую.
– Какую?
– Ты забираешь заявление из полиции, отказываешься от иска по квартире. А мы… мы готовы выплатить тебе деньги. Не все, конечно, но часть.
– Какую часть? – спросила я.
– Миллион, – вставила свекровь. – Миллион рублей, и разойдёмся по-хорошему.
Я смотрела на них и не верила своим ушам. Миллион. Вместо пяти. Они предлагали мне пятую часть моих же денег.
– Вы серьёзно? – спросила я. – Я вложила пять триста. А вы предлагаете миллион?
– Ты сама подписала дарственную, – заговорила свекровь, уже смелее. – По закону ты ничего не должна. Мы по доброте душевной предлагаем. Чтобы ребёнок ни в чём не нуждался.
– По доброте душевной? – я не выдержала. – Вы меня на улицу выкинули, вещами швырялись, нищей называли. А теперь – доброта душевная?
– Алёна, не кипятись, – вмешался Дима. – Мы же хотим как лучше.
– Лучше для кого? Для вас? Чтобы я отстала, а вы жили припеваючи на мои деньги?
Ирка шагнула вперёд.
– Слушайте, вы. Предлагаете миллион – забирайте свои миллион и валите. Она не согласна.
Свекровь посмотрела на неё с ненавистью.
– А ты вообще молчи, не твоё дело.
– Моё. Она моя сестра.
– Хватит, – сказала я. – Я не согласна на миллион. Хочу всё, что мне положено по закону. Или суд.
Свекровь встала.
– Ну смотри. Потом не пожалей. Мы тебя по судам затаскаем, докажем, что ты сама всё подарила. И без денег останешься, и без мужа, и ребёнка одну растить будешь.
– У меня уже нет мужа, – ответила я. – Спасибо вам.
Она фыркнула и пошла к выходу. Дима задержался на пороге.
– Алёна, может, не надо? Давай договоримся?
– Дима, иди. И запомни: я буду бороться. За себя и за ребёнка.
Он ушёл. Ирка закрыла за ними дверь и прислонилась к ней спиной.
– Ну и сволочи, – выдохнула она. – Ты как?
– Нормально, – ответила я. – Даже хорошо. Теперь я знаю, что они боятся. Раз пришли предлагать деньги – значит, есть за что бороться.
Ночью я опять не спала. Лежала, гладила живот и разговаривала с ним – с ней, с тем маленьким, кто уже жил внутри.
– Не бойся, – шептала я. – Мы справимся. У нас есть тётя Ира, есть я. А эти… эти нам не нужны.
Утром позвонила Елена Сергеевна.
– Алёна, я подготовила иск об алиментах на ваше содержание. Приезжайте подписывать. Завтра подадим в суд.
– Хорошо, – ответила я. – Спасибо.
Я оделась, поехала. В офисе подписала бумаги. Юрист посмотрела на меня внимательно.
– Вы молодец, – сказала она. – Не сдаётесь. Это правильно. И ещё: беременность – это не слабость, это сила. Помните об этом.
Я вышла на улицу, светило солнце. Холодное, осеннее, но светило. Я подставила лицо лучам и улыбнулась. Впервые за долгое время.
Прошло две недели. Две недели я жила у Ирки, привыкала к новой жизни и ждала. Ждала повестку в суд, ждала новостей от юриста, ждала, когда закончится этот кошмар. По утрам меня тошнило, но я научилась с этим справляться – пила мятный чай и медленно жевала сухарики.
Ирка уходила на работу, я оставалась одна. Сидела за компьютером, искала информацию о подобных судебных процессах, читала истории других женщин. Многие писали, что вернуть деньги почти невозможно, если подписана дарственная. Но были и те, кто выигрывал. Значит, шанс есть.
Елена Сергеевна звонила каждый день, держала в курсе. Иск об алиментах приняли, назначили дату предварительного слушания. Одновременно она подала заявление в полицию – теперь уже официально, с приложением всех документов.
– Давление надо усиливать, – объясняла она. – Чем больше инстанций задействовано, тем выше шанс, что они испугаются и пойдут на мировую.
Но они не шли. Дима молчал, свекровь тоже. Тишина настораживала.
Однажды вечером раздался звонок в дверь. Ирка была на работе, я открыла одна. На пороге стояла женщина в форме – участковый.
– Здравствуйте. Петрова Алена? – спросила она.
– Да, – ответила я настороженно.
– Участковый уполномоченный капитан Соколова. Пройдёмте, поговорим.
Я впустила её. Мы прошли на кухню. Она села, достала блокнот.
– Поступило заявление от гражданки Петровой Раисы Павловны. Она обвиняет вас в клевете и моральном преследовании. Я должна опросить вас.
Я опешила.
– В какой клевете?
– Вы написали заявление о мошенничестве. Она утверждает, что это ложный донос, и требует привлечь вас к ответственности.
Я смотрела на неё и не верила. Они перешли в нападение.
– Это не ложный донос, – ответила я твёрдо. – Я действительно передала им деньги, пять миллионов триста тысяч, от продажи своей квартиры. Они обещали, что оформят на меня долю, но обманули. У меня есть доказательства.
– Какие?
– Переписка с мужем, где он просит подписать документы. Выписки из банка о движении денег. Справка о беременности – меня выгнали на улицу в положении.
Участковая слушала внимательно, записывала.
– Расписка у вас есть?
– Нет. Оригинал у них. Они сказали, что это для налоговой, а на самом деле это была дарственная. Я подписала не глядя.
Капитан вздохнула.
– Ситуация сложная. Формально они правы: расписка есть, вы подписали. Но если докажете обман – дело может повернуться иначе. Я запишу ваши показания. Дальше будет решать дознаватель.
Она ушла, а я осталась сидеть на кухне. Руки тряслись. Они не просто не хотели мириться – они хотели меня уничтожить. Посадить, если получится.
Вечером рассказала Ирке. Она аж подскочила.
– Совсем охренели? Клевета? Да они сами мошенники!
– Ир, что делать? Меня же могут привлечь, если не докажу.
– Не докажешь? А переписка? А выписки? А соседи, которые видели, как она тебя выгоняла? Кстати, про соседей!
Ирка схватила телефон.
– Ты с той бабкой с верхнего этажа дружила, с тётей Зиной? Которая всегда за тебя заступалась?
– Ну да, иногда разговаривали.
– Звони ей.
Я нашла номер. Тётя Зина ответила почти сразу.
– Алёнушка, девочка моя! Как ты? Я так переживала! Слышала, что случилось? Ты как, жива?
– Жива, тёть Зин, – ответила я, и голос дрогнул. – У сестры живу.
– А эти гады? Что они?
– Тёть Зин, вы не могли бы помочь? Вы же видели, как меня выгоняли? Как она вещи швыряла?
– А то не видела! Я всё видела. И слышала, как она орала на весь подъезд, какая ты нищая и что ничего твоего нет. Я даже в глазок смотрела, хотела выйти, заступиться, но побоялась.
– Тёть Зин, а вы могли бы это подтвердить? Если нужно будет? В суде или у следователя?
Тётя Зина помолчала, потом твёрдо сказала:
– Могу, Алёнушка. Я хоть и старенькая, а совесть имею. Пусть только вызовут, я всё расскажу. Как она твои вещи в коридор выкидывала, как ты на чемоданах в подъезде сидела. Я тогда тебя и позвала, помнишь?
– Помню, тёть Зин. Спасибо вам огромное.
– Не за что, дочка. Держись. Не дай им себя сломать.
Я положила трубку и посмотрела на Ирку.
– Соседка подтвердит.
– Молодец. Ещё один свидетель.
На следующий день позвонила Елена Сергеевна.
– Алёна, поступила информация из полиции. Ваше заявление приняли, возбудили проверку. Свекровь вызвали на допрос. Она, кстати, пришла с адвокатом.
– Я знаю. Она на меня встречное заявление написала. Про клевету.
– Знаю. Участковая мне звонила. Не бойтесь, это стандартная тактика запугивания. Пока вы предоставили доказательства, они только слова. Будем работать.
Я выдохнула.
– Елена Сергеевна, а когда суд по алиментам?
– Назначено на следующую среду. Явка обязательна. Приходите, принесёте справку о беременности, всё будет хорошо.
Я ждала этой среды как приговора.
В понедельник, за два дня до суда, позвонил Дима. Я долго смотрела на экран, потом ответила.
– Алёна, привет.
– Чего тебе?
– Давай встретимся. Один на один. Без мамы.
– Зачем?
– Поговорить. Я кое-что решил.
Мне стало любопытно. Что он там решил? Неужели совесть проснулась?
– Где? – спросила я.
– В парке, у фонтана. Завтра в шесть. Придёшь?
– Приду.
Ирка, узнав, нахмурилась.
– Не ходи. Обманет.
– Ир, я хочу посмотреть ему в глаза. Понять, есть ли там что-то человеческое.
– Ну смотри. Если что – звони сразу.
На следующий день я оделась потеплее – уже был ноябрь, холодно. Пришла в парк, села на скамейку у фонтана. Фонтан не работал, в чаше лежали мокрые листья. Дима появился через пять минут. Выглядел он плохо: небритый, под глазами круги.
– Привет, – сказал он, садясь рядом.
– Привет.
Он молчал долго. Потом заговорил:
– Алёна, я всё понимаю. Мы поступили с тобой подло. Я поступил подло. Прости меня.
– Ты уже извинялся.
– Я серьёзно. Я думал всё это время. Мама, конечно, давит, но… я понимаю, что неправ. Ты моя жена. У нас ребёнок будет. А я вёл себя как тряпка.
Я смотрела на него и пыталась понять – искренне или нет?
– И что ты предлагаешь?
– Я хочу, чтобы ты вернулась. Мы снимем квартиру, будем жить отдельно от мамы. Я буду работать, обеспечивать вас. Ты не будешь больше с ней общаться, если не хочешь.
Я усмехнулась.
– Дима, а ты маме своей сказал об этом?
Он опустил глаза.
– Пока нет. Но я скажу. Я уже взрослый.
– Взрослый? Ты пять лет под юбкой у неё сидел. Ты позволил ей выкинуть меня на улицу. Ты молчал, когда она меня унижала. И теперь хочешь, чтобы я поверила, что ты изменился?
– Я изменюсь. Ради ребёнка.
– А ради меня? Просто так, потому что я твоя жена?
Он молчал. И в этом молчании был ответ.
– Дима, – сказала я устало. – Я не вернусь. Даже если ты снимешь квартиру. Даже если поругаешься с матерью. Потому что я тебя больше не люблю. Ты убил мою любовь своим бездействием. Каждый раз, когда она меня оскорбляла, а ты молчал, я переставала тебя уважать. А без уважения любви нет.
Он смотрел на меня, и в глазах у него было что-то похожее на боль.
– А как же ребёнок? Он должен расти без отца?
– Он будет расти с матерью. И с тётей. И, если захочешь, ты сможешь его видеть. Но жить с тобой я больше не буду.
Дима опустил голову.
– Ты жестокая.
– Я? – я не выдержала. – Это я жестокая? Это ты и твоя мать украли у меня пять лет жизни, пять миллионов рублей и веру в людей. А я просто хочу сохранить остатки достоинства.
Я встала.
– Прощай, Дима. Увидимся в суде.
Я пошла по аллее, не оборачиваясь. Шла и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения. Я сказала всё, что думала. Я освободилась.
Среда, день суда. Я пришла заранее, сидела в коридоре, держа в руках папку с документами. Живот уже начал чуть-чуть округляться, я то и дело клала на него руку, будто защищая.
Подошла Ирка, села рядом.
– Не дрейфь. Всё будет хорошо.
– Я не дрейфлю. Я злая.
– Злость – это хорошо. Злость помогает.
Через полчаса нас пригласили в зал. Судья – женщина лет сорока, строгая, с внимательным взглядом. За столом напротив сидел Дима и его адвокат. Свекрови не было.
– Слушается дело по иску Петровой Алены к Петрову Дмитрию о взыскании алиментов на содержание супруги в период беременности, – объявила судья.
Процесс был недолгим. Я предоставила справку о беременности, свидетельство о браке. Дима не возражал, его адвокат что-то бубнил, но судья его быстро осадила.
– Ответчик, вы признаёте отцовство? – спросила судья.
Дима кивнул.
– Признаю.
– Возражения по иску имеются?
Адвокат встал.
– Ваша честь, мой доверитель готов выплачивать алименты, но просит учесть его материальное положение. Он живёт с матерью-пенсионеркой, доход нестабильный.
Судья посмотрела на Диму.
– Работаете где?
– В фирме, менеджером. Зарплата официальная – сорок тысяч.
– Истица работает?
Я встала.
– Работаю бухгалтером, зарплата тридцать пять тысяч. Но я вынуждена снимать жильё у сестры, своих квадратных метров не имею. Муж и свекровь выгнали меня на улицу, когда узнали о беременности.
Судья подняла бровь.
– Это имеет отношение к делу?
– Прямое, – вмешалась Елена Сергеевна. – Моя доверительница осталась без жилья по вине ответчика и его матери. Но это предмет отдельного иска. Сейчас речь об алиментах.
Судья кивнула, сделала пометки. Потом огласила решение:
– Исковые требования удовлетворить частично. Взыскать с Петрова Дмитрия в пользу Петровой Алены алименты на её содержание в размере одного прожиточного минимума по региону ежемесячно до достижения ребёнком трёх лет. Решение подлежит немедленному исполнению.
Я выдохнула. Маленькая, но победа.
В коридоре ко мне подошёл Дима.
– Поздравляю, – сказал он безрадостно.
– Спасибо.
– Алёна, может, поговорим?
– О чём?
– О квартире. О твоём иске. Мама готова отдать два миллиона. Мировую предлагает.
Я покачала головой.
– Поздно, Дима. Пусть суд решает.
– У тебя нет шансов. У нас расписка.
– Посмотрим.
Я ушла, не оборачиваясь.
Через неделю мне позвонила Елена Сергеевна.
– Алёна, новости. Свекровь подала встречный иск о вашем выселении из квартиры, где вы прописаны. Говорит, что вы не член семьи, брак расторгнут, и требуют снять с регистрации.
Я похолодела.
– Это возможно?
– Возможно. Но не быстро. У неё есть основания: брак расторгнут, вы не живёте там. Но у вас есть смягчающее обстоятельство – беременность. Суд может оставить прописку до рождения ребёнка. Будем бороться.
Я положила трубку и посмотрела на Ирку.
– Они хотят меня выписать. Совсем.
– А пусть попробуют, – Ирка была спокойна. – Пропишешься ко мне. Не велика потеря.
– Ир, ты святая.
– Нет, я просто сестра.
На следующий день я пошла в женскую консультацию на плановый осмотр. Врач смотрела УЗИ, улыбалась.
– Всё хорошо, развивается нормально. Сердечко бьётся. Слышите?
Я слушала этот быстрый, частый стук и плакала. Впервые от счастья.
– Можете забрать снимок на память, – сказала врач.
Я взяла маленькое чёрно-белое фото, где ещё ничего не разобрать, но я знала – там мой ребёнок. Моя маленькая девочка или мальчик. Моя новая жизнь.
Вечером мы с Иркой сидели на кухне, пили чай. Я рассказала про УЗИ, показала снимок. Ирка разглядывала, улыбалась.
– Красивый будет, как ты.
– Ир, а если я проиграю суд? Если ничего не получу?
– Не проиграешь. И даже если проиграешь – не страшно. У тебя есть я, есть работа, есть голова на плечах. Вырастим.
Я обняла её.
– Спасибо тебе. Если бы не ты, я бы сломалась.
– Не за что. Мы же сёстры.
Ночью мне опять позвонила свекровь. Я долго не хотела брать трубку, но потом решилась.
– Слушаю.
– Алёна, это Раиса Павловна, – голос у неё был странный, не злой, скорее усталый. – Я хочу поговорить.
– О чём?
– Давай встретимся. Одна. Без Димки, без твоей сестры. Я скажу тебе кое-что важное. Приходи завтра в кафе на набережной, в три часа.
Я замерла. Что ей нужно?
– Зачем?
– Узнаешь. Приходи, не пожалеешь.
И она положила трубку.
Я рассказала Ирке. Та сразу: – Не ходи. Ловушка.
– А если нет? Если она действительно хочет поговорить? Может, совесть проснулась?
– У этих людей нет совести. Но дело твоё. Если пойдёшь – будь начеку, телефон держи включённым, я буду рядом на всякий случай.
Я решила идти. Слишком много было несказанного.
Набережная встретила меня холодным ветром и серым небом. Ноябрь в этом году выдался сырым и промозглым, мелкий дождь то начинался, то заканчивался, и я никак не могла угадать, раскрывать зонт или нет. Кафе, которое назначила свекровь, находилось прямо у воды, с большими окнами и уютными диванчиками внутри.
Я пришла за десять минут, села за столик у окна, заказала чай. Руки слегка дрожали – то ли от холода, то ли от волнения. Ирка осталась снаружи, сидела в своей машине на парковке через дорогу и следила, чтобы в случае чего быть рядом.
Ровно в три дверь кафе открылась, и вошла Раиса Павловна. Я её сначала не узнала. Обычно подтянутая, всегда при параде, с идеальной укладкой и строгим взглядом, сейчас она выглядела иначе. Волосы убраны кое-как, лицо серое, под глазами тёмные круги. На ней было старое пальто, которое я раньше не видела, и какие-то разношенные сапоги.
Она подошла к столику, остановилась, глядя на меня сверху вниз.
– Можно?
– Садитесь, – кивнула я.
Она села напротив, положила руки на стол. Я заметила, что пальцы у неё дрожат.
– Что будете? – спросила я.
– Ничего. Я ненадолго.
Она молчала, смотрела в окно. Я ждала. Тишина затягивалась, становилась неловкой.
– Раиса Павловна, вы хотели поговорить. Я слушаю.
Она перевела на меня взгляд, и я увидела в нём что-то новое. Не презрение, не злость, а усталость. Бесконечную усталость.
– Алёна, я пришла извиниться, – сказала она тихо.
Я опешила. От свекрови – и извинения?
– Что-то я не пойму, – ответила осторожно. – Вы? Извиняетесь?
– Да. Я много чего наговорила. И сделала много… нехорошего. Прости меня, если сможешь.
Я смотрела на неё и пыталась понять, что происходит. Игра? Очередной ход в её многоходовой партии?
– Зачем вы это делаете? – спросила я прямо. – Что случилось?
Она вздохнула тяжело, глубоко, будто поднимала груз.
– У меня рак, Алёна. Диагноз поставили две недели назад. Третья стадия.
Слова упали между нами, тяжёлые, как камни. Я замерла, не зная, что сказать.
– Как… как это?
– А вот так. Живёшь, живёшь, думаешь, что вечная, а тут – бац, и приговор. Врачи говорят, надо оперировать, химию проходить. Но шансов мало. Очень мало.
Она говорила спокойно, будто о погоде. И от этого спокойствия становилось ещё страшнее.
– Я проститься пришла, – продолжала она. – Не знаю, сколько мне осталось. Может, полгода, может, год. И я поняла вдруг, что всё, что я делала – всё мимо. Димку растила, для себя старалась, копила, квартиры эти… А ради чего?
Я молчала. В голове не укладывалось. Эта женщина, которая пять лет делала мою жизнь невыносимой, которая вышвырнула меня на улицу, которая обманула меня с деньгами – она сидела передо мной и говорила о смерти.
– Ты не думай, я не за тем пришла, чтобы ты меня жалела, – сказала она, будто прочитав мои мысли. – Нет. Я пришла сказать правду. Квартиру я на себя оформила, да. Деньги твои мы взяли. Димка, дурак, поддакивал, а я настояла. Думала, ты уйдёшь когда-нибудь, а квартира при нас останется. Для Димки, для внуков будущих.
– Для внуков? – переспросила я.
– Да. Я же внуков хотела. Очень. А теперь, может, и не увижу. Если ты, конечно…
Она запнулась, отвела взгляд.
– Я знаю про беременность. Димка сказал. Я сначала обрадовалась, думала, может, вернёшься, ребёнок родится, поживу ещё, понянчу. А потом поняла: кто ж к такой свекрови, как я, вернётся? Змея подколодная.
Она горько усмехнулась.
– Я всё понимаю. Ты меня ненавидишь. И правильно. Я заслужила.
Я сидела и слушала. Внутри всё переворачивалось. Злость, обида, боль – всё это смешалось с жалостью. Непрошенной, тяжёлой жалостью к этой старой, больной женщине.
– Зачем вы мне это говорите? – спросила я тихо.
– Чтобы ты знала. Я не злая, Алёна. Я просто дура старая. Всю жизнь боялась, что у меня всё отнимут, что сына обидят, что останусь ни с чем. Вот и хапала, и держалась за своё. А теперь вижу: ничего с собой не заберёшь. Ни квартиру, ни деньги.
Она полезла в сумку, достала конверт, положила на стол.
– Здесь пять миллионов. Те самые. Я продала машину, взяла кредит, заняла у подруг. Соберись. Твои деньги. И расписка твоя там же. Я её из сейфа достала. Можешь порвать или в суд отнести – как хочешь.
Я смотрела на конверт и не верила. Пять миллионов. Просто так, в конверте.
– А Дима знает? – спросила я.
– Нет. И не надо ему знать. Он слабый, маменькин сынок. Я его таким вырастила, сама и виновата. Он тебя не защитил, предал. Не прощай его, если не хочешь. Но деньги забери. Они твои по праву.
Я взяла конверт, открыла, заглянула. Пачки денег, перетянутые резинками, и знакомый листок – та самая расписка, которую я подписывала не глядя. Я развернула её, прочитала. Чёрным по белому: «Я, Петрова Алена, получила от Петровой Раисы Павловны в дар пять миллионов триста тысяч рублей и претензий не имею». То есть они даже расписку составили от моего имени, будто это я у них деньги взяла. Подлость какая.
Я разорвала расписку на мелкие кусочки. Свекровь смотрела и молчала.
– Раиса Павловна, – сказала я. – Я не знаю, что теперь чувствовать. Вы сделали мне много плохого. Очень много. Но это… это поступок.
– Я не ради прощения, – ответила она. – Я ради себя. Чтобы перед смертью хоть одно доброе дело сделать. Ты простишь или нет – твоё дело. Но я тебя очень прошу: дай мне увидеть внука. Хоть разок. Если смогу дожить.
Я смотрела на неё и видела не врага, не мучительницу, а просто старую, больную, запутавшуюся женщину. Которая всю жизнь боялась и от этого делала больно другим.
– Я подумаю, – ответила я. – Честно, не знаю. Мне нужно время.
– Времени у меня мало, – усмехнулась она. – Но я подожду. Сколько смогу.
Она встала, надела пальто.
– Береги себя и ребёнка. И пусть у тебя всё будет хорошо. Ты хорошая. А мы с Димкой – дураки.
Она пошла к выходу, и я смотрела ей вслед. Сутулая спина, седые волосы выбились из пучка. Другая совсем. Не та грозная свекровь, которая командовала на кухне и швыряла мои вещи в коридор.
Я осталась сидеть, глядя на конверт с деньгами. Подошла официантка, спросила, не нужно ли чего. Я покачала головой.
Через минуту в кафе влетела Ирка.
– Ну что? Она ушла. Ты как? Чего она хотела?
Я протянула ей конверт. Ирка заглянула, присвистнула.
– Ни хрена себе! Это что, она деньги вернула?
– Вернула. И расписку отдала. Я порвала.
– Твою мать! – Ирка села напротив. – И что теперь?
– Не знаю, Ир. Она больна. Рак, третья стадия.
Ирка присвистнула снова, но уже тише.
– Дела… И ты теперь простишь?
– Не знаю. Не знаю, смогу ли простить. Но ненавидеть – тоже не могу. Она старая, больная, умирает.
– А Дима?
– Дима отдельно. Он не менял ничего, он просто тряпка.
Мы сидели молча. За окном моросил дождь, по стеклу стекали капли.
– Поехали домой, – сказала Ирка. – Чай пить.
Я кивнула.
Дома я долго сидела на диване, перебирая деньги. Пять миллионов триста. Ровно столько, сколько я отдала. И ни копейкой больше. Значит, свекровь точно всё посчитала.
Вечером позвонила Елена Сергеевна. Я рассказала ей о деньгах и расписке.
– Это меняет дело, – сказала она. – Если деньги вернули, а расписка уничтожена, можно отзывать иск. Но учтите: свекровь может передумать. Или Дима может заявить права.
– Не заявит. Он даже не знает.
– Тогда советую оставить всё как есть. Деньги у вас, расписки нет. Свекровь дала показания, что это добровольное возмещение. В суде это зачтётся.
– А прописка?
– Прописка – отдельно. Но теперь, когда вы не претендуете на квартиру, скорее всего, суд встанет на их сторону. Выпишут. Но вы можете прописаться к сестре. Это не проблема.
Я кивнула, будто она могла меня видеть.
– Хорошо. Спасибо вам.
– Не за что. Рада, что всё разрешилось.
Месяц спустя я переехала в маленькую съёмную квартиру. Ирка помогла найти – однушку в хорошем районе, недалеко от работы. Деньги позволяли, я могла себе это позволить. Живот уже заметно округлился, я ходила на УЗИ, сдавала анализы, готовилась к родам.
Дима звонил несколько раз. Я отвечала сухо, но не грубила. Он спрашивал про ребёнка, просил прощения, предлагал помощь. Я не отказывалась от помощи, но и не приближала его.
Свекровь лежала в больнице, готовилась к операции. Я узнала об этом от Димы и однажды вечером, сама не знаю зачем, поехала к ней.
Она лежала в палате, бледная, худая, с капельницей. Увидев меня, удивилась.
– Ты? Зачем?
– Не знаю, – честно ответила я. – Наверное, чтобы сказать: я вас не ненавижу. И за то, что деньги вернули – спасибо.
Она смотрела на меня, и по щеке у неё потекла слеза.
– Глупая я, Алёна. Всю жизнь не туда бежала. Прости меня, если можешь. Не ради себя – ради внука. Чтобы он знал, что бабка его не злая была.
Я взяла её за руку. Сухую, холодную, с синими венами.
– Я не знаю, смогу ли простить, – сказала я. – Но я приду ещё. Если позволите.
Она кивнула и закрыла глаза.
Я вышла из больницы, села в такси и расплакалась. Водитель испуганно спросил, всё ли в порядке. Я кивнула, вытерла слёзы.
Всё было не в порядке. Но становилось лучше.
Родила я в марте, ранней весной. Девочку, три килограмма двести, пятьдесят один сантиметр. Крепкую, крикливую, с моими глазами и Димкиным носом. Я назвала её Полиной.
В роддом ко мне приходили Ирка и, как ни странно, свекровь. Она выжила, операция прошла успешно, химия давала надежду. Она стояла у окна палаты и смотрела на внучку, и в глазах у неё стояли слёзы.
– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо, что пустила.
– Она ваша внучка, – ответила я. – Имеете право.
Дима тоже приходил, мялся в коридоре, приносил цветы и фрукты. Я разрешала ему брать Полину на руки, и он стоял с ней, боясь пошевелиться, и в глазах у него было что-то настоящее.
– Алёна, – сказал он однажды. – Я всё понимаю. Мы не будем вместе, я знаю. Но можно я буду приходить? Растить её? Помогать?
– Можно, – ответила я. – Если будешь вести себя по-человечески.
– Буду. Обещаю.
Прошёл ещё месяц. Я вышла на работу, Полина была с Иркой или с няней. Мы справлялись. Деньги позволяли, здоровье позволяло, жизнь налаживалась.
Однажды вечером, когда Полина уснула, я сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. Вспоминала тот день, когда свекровь сказала: «Тебя здесь терпят лишь из милости моего сына». Казалось, это было сто лет назад. Другая жизнь, другая я.
Телефон зазвонил. Свекровь.
– Алёна, можно мы с Димой завтра придём? Полину проведать?
– Приходите, – ответила я.
Утром я накрыла на стол, достала лучшие чашки. Не фарфоровые, из ГДР, а простые, но красивые. Поставила вазу с цветами. Полина спала в коляске на балконе, дышала свежим воздухом.
Они пришли ровно в двенадцать. Свекровь – похудевшая, но с укладкой, в красивом платке. Дима – с огромным букетом для меня и игрушкой для Полины.
Мы сидели на кухне, пили чай, говорили о погоде, о врачах, о детских смесях. Обычные разговоры обычных людей. Без криков, без скандалов, без претензий.
Потом Полина проснулась, и свекровя попросила:
– Можно я подержу?
– Конечно.
Я принесла дочку, завернутую в одеяльце, и отдала ей. Она взяла внучку так бережно, будто это было самое хрупкое в мире существо. Смотрела на неё и улыбалась, и по щекам текли слёзы.
– Какая красивая, – шептала она. – Совсем как ты, Алёна.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то тает. Обида, боль, злость – всё это уходило, оставалось только настоящее. Здесь и сейчас.
Дима сидел рядом и смотрел на дочь. Потом поднял на меня глаза.
– Спасибо, – сказал тихо.
Я кивнула.
Вечером, когда они ушли, я укладывала Полину. Она сопела, смешно морщила носик и сжимала кулачки. Я смотрела на неё и думала.
Никто меня здесь не терпит из милости. Я сама строю свою жизнь. Сама выбираю, кого пускать в неё, а кого – нет. И моя дочь никогда не узнает, что такое жить на птичьих правах в чужом доме.
Я поцеловала её в тёплую макушку и прошептала:
– Вырастешь, дочка. И я научу тебя одному: никогда не продавай свою квартиру и никогда не позволяй себя терпеть. Даже из милости.