У них был хороший, крепкий дом. С резными наличниками, которые Иван сам выпиливал долгими зимними вечерами, с геранью на подоконниках, которую любила Катя, с новым крыльцом, на котором он так и не успел поправить третью ступеньку — скрипела она, зараза, с самой весны.
Жили они шестнадцать лет. Сын, Пашка, в девятый класс перешёл, дочка Алёнка — в третьем. Иван работал на ферме, Катя — продавцом в сельском магазине.
Всё как у людей: огород, куры, прошлым летом теплицу поставили. Дружно жили. Соседи в пример ставили: «Вон, у Ивановых — мир да лад».
Иван и сам так думал. Он любил жену. Всё ещё, спустя столько лет, как мальчишка, ждал, когда она с работы придёт. Встречал на крыльце, обнимал, в баньку звал. Она смеялась, отмахивалась:
—Устала я, Вань, печься в этой бане. Дай остыну.
Он не настаивал. Понимал: тяжело ей в магазине, с утра до вечера на ногах.
Узнал он случайно.
Телефон у Кати был простой, кнопочный, она всё собиралась на смартфон перейти, да руки не доходили.
Лежал телефон на тумбочке в прихожей, когда вечером она в душ ушла. Иван мимо проходил, и тут телефон как зажужжит — эсэмэска пришла. Он глянул мельком на экран, хотел кнопку нажать, чтобы тишину не нарушать, и буквы сами в глаза бросились: «Скучаю. Завтра, как обычно? Целую, К.»
«К. Не Костя? Колька? Кто это «К»? — стал мысленно перебирать Иван.
Он у них в деревне всех мужиков знал. «Клим? Нет, Клим старый уже. Константин? Был Константин, из города, приезжал летом к тётке, ремонт ей делал. Но он ещё осенью уехал».
Иван стоял посреди прихожей с телефоном в руке, слушал, как в душе льется вода. И как Катя пела. Она всегда пела в душе, голос у неё был тихий, ласковый: «Ой, цветет калина в поле у ручья...»
Он дождался, когда она вышла, завёрнутая в полотенце, с мокрыми волосами, пахнущая свежестью и берёзовым мылом. Красивая. До сих пор.
— Кать, — сказал он, протягивая телефон. — Что это?
Она взглянула на экран. Лицо её не изменилось. Только ресницы дрогнули, один раз. Она промокнула волосы полотенцем.
— Не твоё дело, — ответила тихо.
— Как это не моё? — Голос у него сел. — Мы шестнадцать лет... Алёна, Пашка... Как это не моё?
— А вот так, — она прошла мимо него в комнату, села на диван, надела очки, которые для чтения носила, и принялась разглядывать экран телефона, не глядя на мужа, будто он пустое место. — Это моя жизнь.
— Кто он?
— А тебе зачем?
— Кать, я все равно узнаю. Лучше скажи сама.
Она сняла очки, посмотрела на него устало. Так смотрят на назойливую муху, которая бьётся о стекло.
— Костя. Тот, который приезжал. Он сейчас в районе квартиру снял, работает здесь. Мы встречаемся. Всё.
Иван сел на табуретку. Ноги вдруг перестали держать.
— Встречаетесь? — переспросил он глухо. — Как это — встречаетесь?
— А так. Люблю я его, Вань. Прости.
Слово «прости» упало в тишину, как камень в болото — без всплеска, только круги пошли. В прихожей скрипнула половица — Пашка вышел из своей комнаты, услышал, замер.
— Батя... — начал он.
— Иди в свою комнату, Паш, — не оборачиваясь, сказал Иван. — Мы тут поговорим.
Парень постоял, глядя на мать, и ушёл, плотно закрыв дверь.
— Когда? — спросил Иван.
— В то лето ещё началось. Ты на сенокосе был.
— В то лето... — он усмехнулся, горько, страшно. — Я на сенокосе был, а ты... Да я ж тебя каждый вечер из этого магазина на руках носил! Я ж для тебя теплицу эту ставил, чтобы у тебя свои помидоры были, не магазинные! Я ж...
— Я все помню, Вань, — перебила она. Голос её был ровным и тихим. — Ты хороший. Но я не могу больше притворяться. Я его люблю.
— А меня? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Меня ты... шестнадцать лет... тоже притворялась?
Она молчала. И это молчание было хуже любого ответа.
Через неделю она уехала. Собрала чемодан, Костя по телефону вызвал ей такси.
Алёнка плакала, вцепившись в её куртку. Пашка стоял у крыльца, белый, сжав кулаки, и молчал. Мать поцеловала дочку, отцепила её руки и села в машину.
Иван стоял у калитки. Смотрел, как такси разворачивается, пылит по грунтовке, скрывается за поворотом.
Третья ступенька на крыльце скрипнула, когда Алёнка побежала в дом.
А на подоконнике осталась стоять герань. Катина. Цвела ярко-красным, как и раньше.
Прошло три месяца. Иван вставал в четыре утра, доил корову, возился по хозяйству, потом вёл детей в школу. Сам уходил на ферму. Вечерами сидел на крыльце, кypил, хотя бросил лет десять назад. Смотрел на закат.
Ступеньку так и не починил. Когда он слышал этот скрип под чьей-то ногой — под Пашкиной, под Алёнкиной, — у него внутри всё обрывалось. Но он молчал. Стиснув зубы, поднимался, шёл в дом, готовил ужин.
Пашка помогать стал. Раньше от компьютера не отгонишь, а тут сам во двор вышел, дрова переколол и в поленницу сложил. Алёнка посуду мыла, старательно, сопя от усердия. Дом держался, дела делались. Только тихо стало. Слишком тихо.
Как-то в воскресенье Иван сидел на крыльце, перебирал старые фотографии. Вот они с Катей молодые, у загса, смеются. Вот Пашку из роддома несут. Вот Алёнке годик, она в ванночке сидит, пускает пузыри. Он листал и чувствовал, как внутри что-то рвётся. Не больно даже, а пусто.
Подошла Алёнка, прижалась к плечу.
— Пап, а мама приедет?
— Не знаю, дочка.
— А я хочу, чтобы приехала. Она же наша мама.
Он погладил её по голове. Волосы у неё были Катины — мягкие, светлые, пахли солнцем и травой.
— Она мама, Алён. Она всегда твоя мама. Это у нас с ней... не получилось.
— А ты её простил?
Иван долго молчал. За огородом садилось солнце, красное, огромное. Где-то лаяли собаки, пахло сеном.
— Я, дочка, пока не знаю, простил или нет. — Голос его дрогнул. — Но зла на неё нет. Уже нет. Пустота одна. А пустоту прощать нечего, её заполнять надо. Он обнял дочку.
Заскрипела ступенька — Пашка вышел на крыльцо, сел рядом, положил голову отцу на плечо. Так и сидели втроём, смотрели на закат.
Дом за их спинами стоял крепкий, с резными наличниками, с красной геранью на окне. Дом, который они теперь должны были держать сами.
Автор – Татьяна В.