— Ты куда мои тапочки дела?! — Зинаида Макаровна влетела на кухню, едва не сбив с ног невестку. — Стояли у порога, я точно помню!
— Не видела я ваших тапочек. — Марина, не отрываясь от сковородки, помешивала кашу. За её спиной на табуретке сидел Витька, семи лет, и колотил ложкой по столу.
— Витька, прекрати! — рявкнула Зинаида Макаровна. — Это не барабан, это стол!
— А мне скучно!
— Скучно ему. Марина, где дети? Опять по всей квартире разбросали свои вещи? Я в коридоре на кубик наступила, чуть не убилась!
— Миша и Катя ещё спят.
— Спят?! Уже половина девятого! Я в их годы в это время уже корову доила!
— Мы в Москве, Зинаида Макаровна. Коров тут нет.
Зинаида Макаровна втянула ноздрями воздух и уставилась на сковородку.
— Это что такое?
— Овсянка.
— Я овсянку не ем. Я вам сколько раз говорила — у меня от неё желудок крутит. Где манная крупа?
— Закончилась.
— Как закончилась? Ты её что, в ванне варила? Я же в воскресенье купила целый пакет!
Марина поставила сковородку на стол и повернулась. Спокойно. Слишком спокойно.
— Аркаша съел. Он ночью вставал.
— Аркаша… — Зинаида Макаровна замолчала на секунду. — Мой сын в тридцать четыре года ночью ест манную кашу?
— Он сказал, что другого ничего не было.
— Потому что ты холодильник не наполняешь! Вы тут семеро, а я одна за всеми убираю, слежу, считаю!
С дивана в большой комнате донёсся кашель. Потом голос — хриплый, недовольный:
— Мам, ты можешь потише? Я сплю ещё.
— Аркадий! Встань немедленно! — Зинаида Макаровна развернулась и пошла в комнату. — Ты на работу не опоздаешь?!
— Выходной у меня.
— Выходной! А посуда немытая, и в туалете лампочка перегорела, и на балконе твои лыжи стоят с прошлого года!
— Мам, нет у меня лыж.
— Значит, соседские залетели!
В коридоре хлопнула дверь ванной. Потом другая. Потом детский плач — тонкий, протяжный. Это проснулась Катя, три года. Марина бросила ложку и пошла к ней.
Витька слез с табуретки и потянулся к сковородке.
— Не трогай! — крикнула Зинаида Макаровна уже из комнаты.
— Я не трогаю, я смотрю, — ответил Витька и зачерпнул сразу половину каши в свою миску.
Из-за стены раздался стук. Сосед снизу, Петров, уже второй месяц стучал каждое утро. Ровно в девять. Будто у него будильник на скандал стоял.
Аркадий вышел на кухню — в одних трусах, с помятым лицом.
— Опять Петров?
— Опять. — Марина вернулась с Катей на руках. — Кать, тихо, тихо…
— Я есть хочу! — сказала Катя и перестала плакать.
— Ты всегда есть хочешь.
— А Витька уже ест!
— Витька встал раньше.
— Это нечестно!
Аркадий почесал голову и посмотрел на кухню. Пять квадратных метров. Мать, жена, двое детей, сковородка с овсянкой и миска, из которой Витька уже почти всё вычерпал.
— У нас хлеб есть? — спросил он.
— Полбуханки, — сказала Марина. — Но её Миша к чаю хотел.
— А где Миша?
— Спит.
— Разбудите Мишу! — крикнула из комнаты Зинаида Макаровна. — Пусть уже встаёт, не барин!
Миша, двенадцать лет, высунулся из-за двери:
— Я слышу всё.
— Тогда иди умывайся.
— Там папа.
— Папы нет в ванной, папа здесь.
— Там кто-то есть, я слышу воду.
Все замолчали. Аркадий повернул голову к Марине. Марина пожала плечами. Зинаида Макаровна вышла из комнаты.
— Это моя подруга, — сказала она спокойно. — Валентина. Я её пригласила погостить.
Пауза.
— Мама, — сказал Аркадий медленно. — Ты пригласила кого?
— Валентину. Мы сто лет не виделись. Она из Саратова приехала, ей остановиться негде.
— У нас однушка.
— Двушка.
— Мама. Нас уже шестеро в этой двушке.
— Теперь семеро, — сказала Зинаида Макаровна и пошла ставить чайник.
Валентина вышла из ванной в халате Марины. Розовом, с ромашками.
— Доброе утро всем! — Она улыбнулась широко, как человек, которому совершенно не неловко. — Зиночка, у тебя шампунь закончился, я твой использовала. Надеюсь, не против?
Марина посмотрела на халат. Потом на Зинаиду Макаровну. Та уже гремела чашками.
— Валечка, садись, сейчас чай будет.
— Это мой халат, — сказала Марина тихо.
— Что? — Валентина повернулась.
— Халат мой.
— Ой, прости, милая! Висел в ванной, я думала — общий. — Валентина махнула рукой и уселась на единственный свободный стул. — Зиночка, а у тебя тут уютно. Тесновато, конечно, но уютно.
Витька уставился на незнакомую тётю. Катя спряталась за Марину.
— Это кто? — спросил Витька.
— Бабушкина подруга, — ответила Марина.
— А она будет спать на нашем диване?
— Нет, — сказал Аркадий.
— Да, — сказала Зинаида Макаровна.
Они посмотрели друг на друга.
— Аркаша, поговорим потом, — сказала мать тоном, который означал: разговора не будет.
— Поговорим сейчас.
— Дети за столом.
— Дети всё равно всё слышат. Миша, иди умойся. — Аркадий не отводил взгляда от матери. — Мам, у нас две комнаты. В одной мы с Мариной и Катя. В другой ты и Миша с Витькой. Где ты собираешься её разместить?
— На раскладушке, в коридоре.
— В коридоре полтора метра.
— Видели мы коридоры и похуже.
Валентина прихлёбывала чай и молчала. Тактично. Или делала вид.
— Надолго? — спросила Марина прямо.
— На недельку, — ответила Валентина. — Может, на две. Как получится.
Снизу снова постучал Петров.
Неделя прошла. Валентина не уехала.
— Зиночка, у тебя соль закончилась! — крикнула она с кухни. Уже своим голосом кричала. Уже хозяйским.
Марина стояла в коридоре и смотрела на раскладушку. Раскладушка за семь дней обросла. Рядом появился чемодан, сверху — косметичка, сбоку — пакет с какими-то журналами. Валентина обживалась.
— Марин, ты не знаешь, где Зина держит сковородку с длинной ручкой? — Валентина высунулась из кухни. — Я яичницу хочу сделать.
— Сковородка в шкафу. Но мы её не используем — она детская, я на ней блины пеку.
— Ничего, я аккуратно.
Вечером сковородка стояла в раковине, вся в желтке.
— Аркаш, — сказала Марина, когда дети уснули.
— Я знаю.
— Она уже в моих кастрюлях варит.
— Я знаю.
— Она вчера Кате сказала, что та неправильно держит ложку.
— Марин…
— И она переставила мои баночки на полке. Я три года их так держала, она пришла и переставила. Молча. Просто взяла и переставила!
Аркадий сел на кровати.
— Я поговорю с мамой.
— Ты уже три раза говорил.
— Значит, поговорю четыре.
Разговор состоялся на следующее утро. Зинаида Макаровна слушала стоя, с чашкой в руке.
— Валечка в трудной ситуации, — сказала она, когда сын замолчал.
— Какой ситуации?
— Её дочь выставила из квартиры. Временно. Там ремонт.
— Почему она у дочери не живёт во время ремонта?
— Потому что они поссорились.
— Мама.
— Аркаша.
— Нас семеро в этой квартире. Семеро! Я утром в туалет занимаю очередь! Миша опоздал в школу, потому что Валентина сорок минут в ванной провела! Витька ночью встал попить воды, споткнулся об её чемодан и заревел на всю квартиру!
— Витька неаккуратный.
— Мама!
— Не кричи на меня! — Зинаида Макаровна поставила чашку на стол так, что чай выплеснулся. — Я что, не могу пригласить подругу?! Это и мой дом тоже!
— Никто не спорит.
— Вот именно! — Она развернулась к окну. Помолчала. — Валечка уедет. Скоро.
— Когда?
— Когда помирится с дочерью.
— А если не помирится?
Зинаида Макаровна не ответила.
В коридоре Валентина собирала раскладушку — не чтобы уехать, а чтобы переставить к стене. Освободить полметра. Деловито так. Основательно.
Миша прошёл мимо неё в школу, молча. Буркнул что-то под нос.
— Что? — спросила Валентина.
— Ничего, — сказал Миша. — Просто у нас тут раньше велосипед стоял.
Всё случилось из-за холодильника.
Марина открыла его в пятницу вечером и не нашла курицу. Полкило куриного филе, которое она купила утром и оставила на средней полке — завёрнутое в пакет, подписанное маркером. Она специально подписала. После того как Витька однажды съел фарш, приготовленный для котлет.
— Зинаида Макаровна, вы не видели моё филе?
— Нет.
— Валентина, а вы?
Валентина стояла у плиты. На сковородке что-то шкварчало. Что-то очень знакомо пахло.
— Я сделала жаркое, — сказала Валентина спокойно. — На всех. Думала, порадую.
Марина закрыла холодильник. Открыла снова. Закрыла.
— Это было моё филе.
— Ну и что? Всё равно же в общий котёл.
— Я его купила для детей. На завтра. У Кати завтра температура может подняться, она приболела, я хотела сварить бульон.
— Бульон из жаркого не сваришь, — встряла Зинаида Макаровна.
— Я знаю, — сказала Марина. — Именно поэтому я купила филе.
— Марина, не делай из этого трагедию, — Валентина махнула лопаткой. — Мясо есть мясо. Дети поедят жаркое.
— Катя не может жаркое. У неё живот.
— Ничего, дети привычные.
Марина повернулась к Аркадию. Он стоял в дверях кухни и смотрел в пол.
— Аркаш, — сказала она очень тихо. — Скажи что-нибудь.
— Валентина, — начал он.
— Аркашенька, жаркое почти готово! — Валентина улыбнулась. — Садитесь все, сейчас накрою.
— Нет. — Марина не повысила голос. Просто сказала — нет. — Хватит.
Все замолчали. Даже Витька, который крутился под ногами, замер.
— Марина… — предупреждающе сказала Зинаида Макаровна.
— Зинаида Макаровна, я вас уважаю. Правда. Но я больше не могу. — Марина говорила ровно, без слёз, без крика. Это было страшнее крика. — Три недели. Три недели чужой человек живёт в моём коридоре, ест из моих кастрюль, берёт мои вещи, переставляет мои баночки и готовит из моих продуктов, не спрашивая. Три недели мои дети ходят на цыпочках в собственном доме.
— Это и мой дом, — сказала Зинаида Макаровна.
— Я не спорю. Но Валентина тут не живёт. Она гость. Гость не распоряжается чужим холодильником.
— Ты хамишь.
— Я говорю правду.
Валентина выключила плиту. Поставила сковородку. Молча.
— Аркаша, — сказала Зинаида Макаровна, — ты слышишь, как твоя жена разговаривает?
Аркадий поднял голову. Посмотрел на мать. Потом на Марину. Потом на Валентину, которая стояла с видом человека, которого незаслуженно обидели.
— Слышу, — сказал он. — Она права.
Тишина стала плотной.
— Что? — Зинаида Макаровна даже шагнула назад.
— Валентина, я вас прошу. — Аркадий говорил без злобы, устало. — Вы хороший человек, я не спорю. Но нам тесно. Нас шестеро, и мы едва помещаемся. Позвоните дочери. Помиритесь. Или найдите другой вариант. Но здесь вы больше жить не можете.
— Аркадий! — Зинаида Макаровна схватила его за руку. — Это моя подруга!
— Мама, я знаю. И я люблю тебя. Но у меня дочка больная сидит в комнате, и завтра ей нечего будет есть на завтрак, потому что никто не спросил. — Он мягко убрал её руку. — Это не нормально.
Валентина взяла со стула свою сумочку. Пощёлкала замком.
— Я всё поняла, — сказала она ровно. — Не нужно продолжать.
— Валечка… — Зинаида Макаровна повернулась к подруге.
— Зина, не надо. — Валентина подняла руку. — Позвоню Надьке. Помиримся как-нибудь.
Снизу привычно постучал Петров.
Витька посмотрел на сковородку с жаркотом и спросил:
— А есть-то теперь можно?
Валентина уехала в субботу утром. Собрала чемодан за двадцать минут — быстро, привычно, как человек, которому не впервой.
Зинаида Макаровна не вышла провожать. Сидела в комнате, гремела спицами. Громко. Демонстративно.
Марина открыла дверь.
— Счастливого пути.
— И тебе не хворать, — ответила Валентина без обиды. Уже на лестнице обернулась: — Жаркое в холодильнике. Там на три дня хватит.
Дверь закрылась.
В коридоре стало просторно. Относительно. Велосипед на старое место не вернулся — Миша сам затащил его на балкон ещё вчера, молча, с видом человека, восстанавливающего справедливость.
За обедом Зинаида Макаровна не разговаривала. Ела молча, смотрела в тарелку.
— Мам, — сказал Аркадий.
— Не надо.
— Я просто хотел…
— Я сказала — не надо. — Она встала, поставила тарелку в раковину. — Это была моя подруга. Сорок лет дружили.
— Она может приехать. В гости. На день.
Зинаида Макаровна помолчала. Потом — совсем тихо:
— На день она не приедет. Ей из Саратова ехать.
— Тогда на два дня.
Она не ответила. Вышла на балкон. Встала там, смотрела во двор.
Марина убрала со стола. Катя, уже с температурой, сидела на диване с кружкой бульона — куриного, из магазинного филе, купленного утром. Витька примостился рядом и тихонько, без стука, листал книжку. Миша делал уроки за столом, и карандаш его скрипел ровно, без спешки.
Аркадий вышел на балкон к матери. Встал рядом. Плечом к плечу.
— Позвони ей, — сказал он.
— Зачем? Она обиделась.
— Позвони. Объясни. Она поймёт.
Зинаида Макаровна покосилась на него.
— А вдруг не поймёт?
— Тогда позвони ещё раз.
Она хмыкнула. Совсем чуть-чуть. Но хмыкнула.
Снизу не постучал Петров. Впервые за три недели.
В квартире было тесно. Шестеро на двушку — это всегда тесно. Но тишина стояла своя, домашняя. Та, которую знаешь наизусть и которую, оказывается, очень не хватает, когда она пропадает.
Катя подняла голову от кружки:
— Мам, а завтра блины будут?
— Будут, — сказала Марина.
— На той сковородке?
— На той самой.