«Сейчас в лагерь доставлен герой Красной Армии майор Гаврилов», - немецкий генерал обвёл взглядом строй пленных и выждал паузу. - «Он показал высокую доблесть и мужество. Немецкое командование уважает героизм даже в противнике, поэтому мы приказали поместить майора в отдельную комнату и доставлять ему пищу из нашей офицерской кухни».
Пленные молчали. Враг отдавал дань уважения человеку, которого собственная страна через несколько лет вышвырнет на обочину жизни и заставит чистить выгребные ямы на окраине Краснодара.
Но обо всём по порядку.
В татарском селе Альвидино Казанской губернии, где жили кряшены, стояла полуземлянка, в которой Александра Ефимовна Гаврилова поднимала двоих сыновей.
Муж умер, едва успев увидеть младшего, Петьку, родившегося в 1900 году. Мать перебивалась стиркой и подёнщиной. Петька одолел четыре класса, а дальше было не до школы.
В четырнадцать подался в Казань, таскал мешки, подметал дворы, стоял у станка за копейки, а в восемнадцатом ушёл добровольцем к красным, и жизнь батрацкого сына покатилась совсем по другим рельсам.
Колчаковский фронт, потом деникинский, в двадцать втором году Петра Гаврилова приняли в РКП(б), и, читатель, запомните этот момент, потому что потеря партбилета потом обойдётся ему дороже, чем все ранения и лагеря вместе взятые.
Он решил остаться в армии, учился на командирских курсах во Владикавказе, получил взвод, потом роту.
За четырнадцать лет от взводного поднялся до слушателя академии Фрунзе, откуда вышел с майорскими «шпалами» и назначением на 44-й стрелковый полк. С этим полком прошёл финскую кампанию тридцать девятого, а весной сорок первого полк передвинули на запад, под Брест.
В гарнизоне новый комполка слыл занудой. Лез во всё, требовал отчёта по каждой мелочи и, хуже того, открытым текстом говорил бойцам, что с немцами воевать придётся, и очень скоро, потому что Гитлеру любые пакты не указ.
Начальство за такие разговоры завело на него персональное дело и назначило разбирательство на двадцать седьмое июня сорок первого. Вот только война началась на пять дней раньше, и «паникёр» оказался единственным, кто не удивился утреннему грохоту.
Двадцать второго июня, едва загрохотало, Гаврилов обнял жену Екатерину и приёмного сына Николая, велел уходить в подвал и побежал к своим.
Вырваться из крепости не удалось, к девяти утра немцы сомкнули кольцо. Тогда майор собрал вокруг себя бойцов из разных частей, набралось человек четыреста, и увёл их в Восточный форт, старую подковообразную постройку из кирпича и земляных валов.
Пара зениток, несколько мелких пушек и пулемёт. С этим хозяйством Гаврилов держал оборону больше недели.
Немцы, между прочим, были не из слабых. 45-я пехотная дивизия вермахта за шесть недель промаршировала через Францию, а тут завязла у одного форта.
Их штабист 26 июня записал, что к Восточному форту «нельзя подступиться, превосходный ружейный и пулемётный огонь скашивал каждого приближающегося».
В другом перехваченном документе значилось, что «душою сопротивления являются будто бы один майор и один комиссар».
Вот и подумайте: разгар сорок первого, разгром, паника, а какой-то комполка из деревенской полуземлянки заставил кадровую немецкую дивизию топтаться на месте.
Двадцать девятого июня немцы потребовали от гарнизона сдать Гаврилова. Ни один человек его не выдал. Тогда на форт обрушили авиабомбу под две тонны (с полуторатонным привесом, если быть точным). Ударная волна разворотила треть постройки, от склада с боеприпасами остались одни камни, большая часть людей погибла или попала в плен. Гаврилов с горсткой уцелевших забился в казематы.
Они ещё неделю огрызались вылазками, пока бойцов не перебили одного за другим. Майор остался совсем один.
Он набрёл на бывшие конюшни и нашёл в кормушках сухой лошадиный комбикорм. Этим и питался. Комбикорм разбухал в желудке, причиняя нестерпимую боль. На тридцать второй день войны, 23 июля, немцы засекли его по стонам. Вытащили из каземата едва живого человека в лохмотьях, который даже в полубреду сумел метнуть гранату. Лагерный врач, по пересказу Смирнова, отметил, что привезённый «был ранен, истощён так, что не мог даже глотать, врачам пришлось применить искусственное питание».
Вот тут-то и произошла сцена начала моей статьи.
Гаврилова доставили в Хаммельбург, офицерский лагерь, где немцы обрабатывали пленных командиров, склоняя к сотрудничеству.
Майор наотрез отказал вербовщикам. За это его гоняли по лагерям. До мая сорок пятого он протянул, а когда его освободили, весил, надо полагать, столько, что и говорить неловко.
Вы думаете, тут начинается счастливый конец? А вот и нет.
Фильтрационная проверка прошла гладко: контрразведчики допросили его, подняли документы и заключили, что к немцам он не переметнулся.
Ему вернули звание, оставили на службе, правда, уже без полка, на хозяйственной должности. Но тут всплыла одна бумажка, а точнее, её отсутствие.
Партбилет. Гаврилов бросил его в казарме утром 22 июня, когда вокруг рвались снаряды, и, понятное дело, в каземат с лошадиным кормом билет за ним не последовал. По тогдашним правилам утрата партийного документа означала автоматический вылет из рядов.
Признаюсь, я поначалу не понимал, почему Гаврилов так убивался из-за этой красной книжечки, а потом сообразил: он ведь вступил в партию из батрацкой нищеты, двадцати двух лет от роду. Она подняла его, дала форму, образование, превратила сына полуземлянки в командира с ромбами. Для него это был не кусок картона с фотографией. Он пришёл в комиссию, попробовал объяснить.
— Билет утрачен, товарищ Гаврилов. Вступайте заново, на общих основаниях.
Чиновник пожал плечами и закрыл папку. Смирнов потом напишет, что «для него, человека, который с молодых лет связал свою судьбу с партией коммунистов, такое решение было бесконечно горьким».
В сорок седьмом его уволили из армии по сокращению. Гаврилов поехал к себе, в Альвидино. В деревне бывшего пленного встретили как прокажённого. Никуда не брали, а соседи, он сам рассказывал, швыряли ему в спину картошкой и в лицо называли «врагом народа».
Человек, которого немецкий генерал почтил перед строем, у себя в деревне стал изгоем. Он промучился около года на захудалой фабричонке в райцентре, потом подался в Краснодар.
Там жили знакомые по довоенной службе, демобилизованные, сбившиеся в кучу и помогавшие друг другу. Гаврилов женился второй раз (Екатерину с Николаем он давно похоронил в мыслях, из Бреста никаких вестей не было). Они с женой слепили себе глиняную хибару на улице 1-я линия, на дальней окраине города.
Работы для человека с клеймом «бывший пленный» и тут находилось немного. Петр таскал ящики на складе, потом, по рассказам местных, чистил дворовые уборные за гроши (и это командир с дипломом высшей военной академии!). Позже товарищи пристроили его экспедитором на завод.
Платили мало, но хотя бы без лопаты.
Так бы майор Гаврилов и дожил век в своей глиняной хибаре, если бы в 1954 году писатель и бывший фронтовик Сергей Смирнов не поехал в Брест. Смирнова зацепила туманная легенда о защитниках крепости, он принялся опрашивать уцелевших и по крупицам составлять поимённые списки.
Однажды бывший боец по фамилии Коломиец долго и горячо описывал командира Восточного форта, но никак не мог припомнить его имя. Смирнов протянул ему свою тетрадь.
«Когда я дошёл до фамилии бывшего командира 44-го стрелкового полка майора Гаврилова, Коломиец встрепенулся и уверенно сказал, что оборону Восточного форта возглавлял майор Гаврилов», - вспоминал потом писатель.
Против фамилии «Гаврилов» в тетради стояло: «погиб».
А он не погиб, он работал золотарем и чистил выгребные ямы в Краснодаре.
Смирнов разыскал его, и они проговорили несколько суток подряд. Когда выяснилось, что майор годами бьётся о стену с партбилетом, писатель написал в партийный контроль при ЦК, собрал заверенные показания однополчан и сам явился на заседание комиссии. Пётр Михайлович в это время сидел в смирновской московской квартире и ждал.
Тридцать первого мая пятьдесят шестого комиссия вынесла решение: восстановить. Смирнов описал, что было дальше:
«Я увидел, как этот пожилой, 56-летний человек вдруг, словно мальчишка, принялся отплясывать какой-то диковатый, ликующий танец…»
Казалось бы, бумажка, красная книжечка, а человек от счастья плясал.
Вскоре по радио пошёл цикл передач «В поисках героев Брестской крепости», и имя Гаврилова прогремело на всю страну.
А ещё обнаружилось, что Екатерина и сын живы. Жену нашли в доме инвалидов под Ивацевичами, обездвиженную, на казённой койке. Сын Николай служил в армии.
Пётр Михайлович отбил второй жене телеграмму из шести слов:
«Маша, ты моя жена. Я везу Екатерину к нам домой».
И увёз парализованную женщину в ту самую глиняную хибару. Они с Машей вместе ухаживали за ней до декабря пятьдесят шестого, когда Екатерины не стало.
Тридцатого января 1957-го Гаврилову вручили Золотую Звезду Героя.
Случилось это через двенадцать лет после Победы. Его выбрали депутатом, он ездил по стране, бывал в родном Альвидино и (вот что меня поражает) не держал зла на тех, кто когда-то кидался картошкой.
Понимал, что людям вбили в голову формулу «был в плену, значит, предатель», а спорить мало кто решался.
Гаврилов умер 26 января 1979 года. Похоронили его в Бресте, на кладбище у крепости, как он и просил.
В Альвидино работает музей, и если вам случится пройти по улице Гаврилова, вспомните, что здесь жил человек, которого враги кормили из офицерской кухни, а свои заставили чистить ямы.
Правда, потом нашли и вернули, но на это ушло двенадцать лет.