— Значит, договор дарения, говоришь? — Нина Андреевна поставила чашку на стол так, что чай выплеснулся на скатерть. — Это что ж такое придумали?
Её сестра Галя стояла в дверях кухни, мяла в руках бумажку.
— Нина, ну послушай. Адвокат сказал — так надёжнее. Квартира тебе перейдёт, только нужно оформить всё честь по чести.
— Адвокат! — Нина смахнула пролитый чай тряпкой. — Мама ещё в больнице лежит, а ты уже с адвокатом бегаешь?
— Я не бегаю. Я думаю о будущем.
— О чьём будущем, интересно?
Галя зашла на кухню, положила бумажку на стол — рядом с лужицей от чашки. Нина скосила взгляд. Там было что-то напечатано мелким шрифтом, внизу — пустые строчки.
— Читай, — сказала Галя. — Там всё написано.
— Я без очков.
— Очки на холодильнике.
Нина не пошевелилась. Она смотрела в окно, где ноябрь облеплял стёкла мокрым снегом.
— Гаврилово наше, — сказала Нина наконец. — Дача. Я там каждое лето, с июня по сентябрь. Огород, яблони — всё моими руками.
— Никто не спорит.
— А ты приезжала раз в год — за вареньем.
— Нина.
— Нет, ты скажи! Скажи, что не так!
Галя взяла чашку, налила себе чаю. Спокойно, будто ничего особенного.
— Мама хочет, чтобы дача была оформлена официально. На тебя. Договор дарения — это юридически чисто. Иначе после... после всего придётся делить через нотариуса, и тогда половина — моя. Ты этого хочешь?
Нина повернулась.
— Ты серьёзно?
— Я — серьёзно.
— Ты мне предлагаешь взять у мамы дачу, пока она... пока она там лежит с капельницей?
— Нина, она сама попросила. Я бы никогда...
— Сама попросила! — Нина засмеялась — резко, коротко. — Она в больнице третью неделю, разговаривать едва может, а ты приехала с бумагами от адвоката!
— Я приехала помочь!
— Это называется — помочь?
Галя поставила чашку. Чай в ней не отпила ни глотка.
— Ты знаешь, что нотариус к маме в больницу выехать может? Прямо в палату. Мама в сознании, она дееспособна. Юридически.
— Юридически! — передразнила Нина. — Слушай, откуда у тебя этот язык? Ты раньше так не говорила.
— Я раньше много чего не делала.
— Это точно.
Они замолчали. За окном трамвай прогромыхал по рельсам — раз, и затих.
Нина взяла бумажку, поднесла к окну. Без очков буквы расплывались, но свою фамилию она разобрала — посередине страницы.
— И сколько это стоит? — спросила она тихо.
— Что — это?
— Адвокат твой. Договор этот.
— Неважно.
— Важно.
Галя помолчала.
— Восемь тысяч.
— Восемь тысяч. — Нина положила бумажку обратно. — Ты восемь тысяч заплатила, чтобы мама мне дачу подарила. Которая и так моя была бы.
— Не факт.
— Что — не факт?
— То, что была бы твоя. Нина, у меня тоже есть права. Я тоже дочь.
Нина долго на неё смотрела.
— Галь. Ты приехала забрать мою дачу или подарить?
Сестра отвела взгляд.
Гаврилово они оба знали с детства — три часа на электричке, потом пешком через поле. Деревянный дом, покрашенный когда-то голубым, крыльцо со скрипучей ступенькой, яблони, посаженные ещё отцом.
Отец умер давно. Мама после его смерти ездила туда каждое лето — потом перестала, ноги уже не те. Галя вышла замуж, уехала в другой город, наезжала редко. Нина — осталась. Сначала с мамой, потом одна, когда мама перебралась к ней в квартиру в городе.
Теперь мама лежала в больнице.
— Ты когда последний раз в Гаврилово была? — спросила Нина.
Галя думала.
— В позапрошлом году. На майские.
— Я там забор перекрасила. Одна. Три дня. Ты знаешь об этом?
— Нина, при чём здесь забор?
— При том! — Нина встала, прошлась по кухне. — При том, что я там каждый год что-то чиню, крашу, сажаю. Я там всё лето живу. Я туда электриков вызывала, когда проводка горела. Я там крышу латала — сама, на стремянке, понимаешь?
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь.
Галя подошла к окну. Снег уже таял на стекле, не успевал держаться.
— Нина. Я не враг тебе.
— А кто ты?
— Сестра.
— Сестра с договором дарения.
— Да! — Галя повернулась резко. — Да, с договором! Потому что когда мамы не станет — прости, что говорю это вслух, но это правда — когда мамы не станет, придут нотариусы, придут бумаги, и окажется, что у тебя нет ничего, кроме права на половину! А твои труды, твой забор, твоя крыша — это нигде не записано!
Нина остановилась.
— Значит, ты за меня переживаешь?
— Да.
— Правда?
— Правда, Нина.
Нина снова взяла бумажку. На этот раз надела очки.
Читала долго. Галя не мешала — налила себе остывшего чаю, смотрела в стол.
— Здесь написано «безвозмездно», — сказала Нина.
— Ну да. Это дарение.
— И что мама получает взамен?
— Ничего. Она дарит.
— Нет. — Нина положила бумагу. — Галь, вот объясни мне. Мама лежит в больнице. Ты приезжаешь с договором. Кто тебя попросил?
— Мама.
— Лично?
Пауза.
— Я с ней говорила по телефону.
— По телефону. — Нина сняла очки. — Значит, позвонила маме в больницу и спросила — мам, давай я оформлю на Нину дачу?
— Это не так звучало.
— А как звучало?
— Я спросила, хочет ли она, чтобы всё было правильно оформлено. Она сказала да.
— Галь. — Нина говорила очень тихо. — Мама на морфине. Ты знаешь об этом?
Галя вздрогнула.
— Что?
— Ей дают обезболивающее. Сильное. Она иногда не понимает, что ей говорят. Я была там в среду — она меня Надей назвала. Надя умерла двадцать лет назад, это её подруга была.
Галя медленно поставила чашку.
— Я не знала.
— Ты бы знала, если б приехала.
— Я не могла, у меня работа, у меня Сева болел...
— Сева — это кот или муж?
— Это сын!
— Сыну сколько?
— Тридцать два.
Нина открыла рот. Закрыла. Взяла очки обратно, зачем-то.
— Тридцатидвухлетний Сева болел?
— Он болел!
— Галь. — Нина положила очки на стол. — Ты приехала с бумагами, которые подписала больная мама по телефону. Ты восемь тысяч заплатила адвокату. Ты не приезжала три месяца. И теперь ты говоришь, что переживаешь за меня.
— Я переживаю!
— За дачу ты переживаешь. Стоит сколько?
— Нина...
— Стоит сколько, я спрашиваю. Участок, дом. Сейчас, на рынке.
Галя молчала.
— Миллиона полтора? — сказала Нина. — Два?
— Я не считала.
— Считала. Ты всё посчитала, Галь.
— Это несправедливо!
— Что именно?
— Что ты так обо мне думаешь! Я хочу, чтобы у тебя был документ! Чтоб никто не мог оспорить!
— Кто — никто? Ты — никто?
Тишина легла между ними плотно, как вата.
Галя встала, подошла к окну. Долго смотрела на улицу — там кто-то нёс ёлку, рано, ещё только ноябрь.
— Я наследница, — сказала она наконец. — Такая же, как ты.
— Да.
— Я имею право.
— Да.
— Но я не хочу делить. Я хочу, чтобы дача была твоя. Честно.
— Почему?
— Потому что ты там жила. Потому что ты там... ты там всё сделала.
Нина долго смотрела на сестру.
— Галь. Посмотри на меня.
Та повернулась.
— Ты правда так думаешь? Или тебе муж сказал?
Галя отвела взгляд — быстро, на долю секунды. Но Нина заметила.
— Игорь, — сказала Нина.
Не вопрос. Утверждение.
— При чём здесь Игорь.
— Это его идея. Договор. Адвокат. Восемь тысяч.
— Нина, не надо...
— Нет, надо. — Нина встала. — Галь, я тебя знаю сорок семь лет. Ты такие слова — «юридически чисто», «дееспособна», «оспорить» — ты их не говоришь. Это не твои слова.
— Люди меняются.
— Меняются. — Нина прошла к шкафу, достала коробку с документами. Старая, картонная, с резинкой. — Я тебе кое-что покажу.
Она долго рылась. Нашла листок — пожелтевший, в клетку.
— Помнишь?
Галя взяла. Посмотрела.
— Это...
— Восемьдесят девятый год. Нам обеим по столько, что вспоминать смешно. Мы с тобой написали — я и ты — что Гаврилово наше общее. Навсегда. Мы там закопали эту бумажку под яблоней. Папиной яблоней.
— Мы были детьми.
— Были. А ты помнишь, как мы эту яблоню сажали?
Галя не ответила.
— Ты тогда плакала, — сказала Нина. — Папа умер в марте, мы приехали в мае. Ты взяла лопату и плакала, и я тебе сказала — не плачь, она вырастет, она будет наша. Помнишь?
— Помню, — сказала Галя тихо.
— Она выросла. Там каждый год яблоки. Я варенье варю. Три ведра в прошлом году.
— Я знаю. Ты присылала.
— Присылала.
Нина забрала листок, положила обратно в коробку.
— Игорь твой говорит тебе что? Что я дачу пропью? Продам? Выгоню тебя?
— Он говорит, что надо думать о будущем.
— О чьём?
— О нашем. О моём.
— Так. — Нина закрыла коробку. — Значит, вот как. Он думает о твоём будущем. После мамы — дача стоит полтора миллиона. Половина — твоя. Но если мама подарит мне сейчас, то ты ничего не получишь.
— Нина!
— Я ошибаюсь?
Галя села. Тяжело, как будто ноги не держали.
— Он сказал... он сказал, что это несправедливо. Что ты там жила, пользовалась, а деньги пополам. Что если уж делить, то иначе.
— Иначе — это как?
— Что я откажусь от своей доли. Но ты мне выплатишь компенсацию. Пятьсот тысяч.
Нина не пошевелилась.
— Пятьсот.
— Он так сказал.
— Игорь сказал тебе — иди к сестре, возьми с неё пятьсот тысяч, а она пусть сама оформляет дачу на себя.
— Нина...
— И ты приехала.
Галя не ответила. Она смотрела в стол — туда, где лежал договор дарения, рядом с пятном от чашки.
— Галь. — Нина говорила тихо, почти без выражения. — У меня нет пятисот тысяч. Ты это знаешь?
— Знаю.
— Пенсия двенадцать тысяч. Я подрабатываю, шью соседям. Вот и весь мой капитал.
— Я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. — Нина встала, подошла к окну. — Я маму три года тяну. Одна. Врачи, лекарства, анализы. Это ты знаешь?
— Ты не говорила.
— Ты не спрашивала!
Голос сорвался — первый раз за весь разговор. Нина отвернулась.
— Я не говорила, потому что не хотела попрекать. Мама — это мама. Это не работа, не обязанность. Это просто мама.
— Нина...
— Не подходи.
Галя замерла.
— Ты приехала с этой бумажкой. Ты слушала мужа. Ты позвонила маме — больной, с капельницей — и спросила про дачу.
— Я не знала про морфин!
— Но ты знала, что она в больнице! Ты знала, что ей плохо!
Снег за окном пошёл сильнее. Крупный, настоящий.
Нина взяла договор со стола. Посмотрела. Потом разорвала — ровно, пополам, не торопясь.
Галя смотрела молча.
— Мама выйдет из больницы, — сказала Нина. — И когда выйдет — мы поедем в Гаврилово. Все вместе. Я, ты, мама. Там папина яблоня. Там под ней закопана бумажка из восемьдесят девятого.
— Нина.
— Вот этого мне достаточно.
Галя уезжала в семь вечера. Нина вызвала ей такси, сама не предложила отвезти — ноги не те, да и говорить больше было нечего.
Стояли в прихожей.
— Игорю что скажешь? — спросила Нина.
— Скажу, что ты отказалась.
— Правда.
— Нина. Прости меня.
— За что?
— За то, что приехала с этим.
Нина смотрела на сестру — немолодую уже, с проседью, в чужом городе, с мужем, который считает дачи.
— Ты маме позвони, — сказала Нина. — Просто так позвони. Не про дачу.
— Позвоню.
— Она скучает.
Такси гуднуло во дворе. Галя взяла сумку, шагнула к двери.
— Нина. Я правда хочу приехать летом. В Гаврилово.
— Приезжай.
— Без Игоря.
— Вот тогда точно приезжай.
Галя улыбнулась — слабо, но настоящее.
Дверь закрылась.
Нина постояла в прихожей. Потом прошла на кухню, собрала разорванный договор, выбросила в мусор. Поставила чайник.
За окном снег лежал уже плотно. До Гаврилово три часа на электричке. Там сейчас тихо, яблони стоят голые, и под одной из них — листок в клетку, которому уже тридцать пять лет.
Чайник закипел.