Осень в Гремячьем Логу выдалась холодная. Дожди лили не переставая, дороги развезло так, что даже трактор не проходил. Машка сидела у окна и смотрела, как капли стекают по стеклу.
Прошёл месяц после суда.
Месяц, который растянулся в вечность.
Мать хлопотала по хозяйству, но делала это как-то тихо, боязливо, всё время оглядываясь на дочь. Словно ждала, что та закричит, обвинит, ударит.
Машка не кричала. Она вообще почти не говорила.
— Маш, может, суп сварить? — спрашивала мать.
— Не хочу.
— А может, блинчиков?
— Не надо.
— Маш...
— Мам, отстань.
Разговоры умирали, не начавшись.
По вечерам мать плакала на кухне, закрыв лицо руками. Машка слышала эти всхлипы через стену, но не вставала. Не могла. Внутри была пустота. Ни жалости, ни злости, ни любви — ничего.
Она боялась, что это навсегда.
В школе к ней относились по-разному. Учителя — с подчёркнутой осторожностью, будто она была хрустальная. Одноклассницы шептались за спиной.
— Слышали, её изнасиловать пытались?
— Да врёт она, наверное. Придумала, чтоб внимание привлечь.
— А мать её с этим козлом жила, ужас.
Машка слышала эти шёпоты. Зубы сжимались до скрежета, но она молчала. Объяснять, доказывать, оправдываться — сил не было.
Единственным человеком, кто не отвернулся, была Настя — соседка по парте, с которой дружили с первого класса.
— Не слушай их, — говорила Настя. — Дуры они. Ничего не понимают.
— А ты понимаешь? — спросила как-то Машка.
Настя помолчала.
— Я не понимаю, — честно сказала она. — Но я верю тебе. Этого достаточно?
Машка кивнула.
Этого было достаточно.
В районном центре был кабинет психологической помощи. Туда Машку записала мать после настоятельных рекомендаций следователя.
— Не хочешь — не ходи, — сказала она осторожно. — Но может, полегче станет?
Машка пошла. Просто, чтобы мать отстала.
Кабинет оказался маленьким, тёплым, с мягким диваном и горшком с фикусом в углу.
Психолог — женщина лет пятидесяти, с седыми волосами и спокойными глазами — смотрела на неё без жалости. Просто смотрела.
— Садись, Маша, — сказала она. — Меня зовут Елена Сергеевна. Я не буду тебя пытать.
— А что будете? — буркнула Машка.
— Слушать. Если захочешь говорить. Если нет — будем молчать.
Первый сеанс прошёл в полном молчании. Машка просидела сорок минут, глядя в стену. Елена Сергеевна не приставала, не лезла с вопросами. Просто сидела рядом.
— До свидания, Маша, — сказала она в конце. — Если захочешь, приходи в пятницу.
Машка пришла.
Она сама не поняла почему. Просто ноги принесли.
На пятом сеансе она заговорила.
— Он приходил по ночам, — сказала Машка, глядя в пол. — Сначала просто смотрел. Потом трогал. Говорил, что если расскажу — мать меня в интернат сдаст.
Елена Сергеевна молчала, только кивала.
— Я боялась. Очень боялась. Думала, что если мать узнает, она его выгонит и будет одна. А мне её жалко было. Она так светилась с ним...
Голос дрогнул.
— А оказалось, что он просто пользовался. И мной, и ей.
— Ты злишься на маму? — спросила психолог.
— Злюсь, — выдохнула Машка. — Очень. Она должна была заметить. Должна была понять. Я же менялась на глазах. А ей лишь бы счастье своё бабье...
— А на себя?
— На себя? — Машка подняла глаза. — За что?
— За то, что молчала. За то, что боялась. За то, что не рассказала раньше.
Машка задумалась.
— Не знаю. Наверное, нет. Я делала как могла.
— Это правильно, — сказала Елена Сергеевна. — Ты делала как могла. Ты ребёнок. Ответственность не на тебе.
Машка заплакала. Впервые за долгое время — не тихо, в подушку, а навзрыд, громко, освобождающе.
Психолог протянула салфетки и ждала.
— Я справлюсь? — спросила Машка сквозь слёзы.
— Справишься, — твёрдо сказала Елена Сергеевна. — Не сразу. Но справишься.
Новогодние каникулы они встретили вдвоём. Мать накрыла стол, купила мандарины и даже раздобыла где-то маленькую ёлочку.
— Помнишь, ты маленькая всегда просила меня снегурочкой наряжаться? — спросила она робко.
— Помню, — кивнула Машка.
— Давай в этом году без снегурочки? — усмехнулась мать. — Я уже старая для таких игрищ.
— Давай.
Они сидели за столом, пили чай с вареньем, смотрели телевизор. Обычный вечер. Как у всех.
— Маш, — сказала мать, когда часы пробили двенадцать. — Я хочу тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Я знаю, что виновата. Знаю, что проглядела. Знаю, что ты мучилась, а я... я счастливая ходила.
Она замолчала, сглатывая слёзы.
— Ты можешь меня ненавидеть. Ты имеешь право. Но я хочу, чтобы ты знала: если бы я могла вернуть время, я бы его никогда в дом не пустила. Ни за что.
Машка молчала долго. Потом протянула руку и накрыла ладонь матери.
— Я не ненавижу, мам. Я злюсь. Но не ненавижу.
Мать разрыдалась.
— Прости меня, доченька. Прости.
— Прощаю, — сказала Машка и сама удивилась, как легко это вышло.
Впервые за полгода в доме стало тепло.
В марте пришла повестка в суд. Апелляция. Коля, сидевший в СИЗО, пытался обжаловать приговор. Машку вызывали свидетелем.
— Ты не обязана идти, — сказала мать. — Я схожу, скажу всё.
— Нет, — ответила Машка. — Я пойду. Сама.
В зале суда было холодно и официально. Коля сидел в клетке, обросший, злой. Увидев Машку, усмехнулся.
— Явилась, — процедил он.
— Свидетель, прошу говорить только по существу, — оборвала судья.
Машка рассказывала. Спокойно, чётко, глядя прямо перед собой. Про ночи, про угрозы, про страх. Голос не дрожал.
— Вы подтверждаете свои показания? — спросила судья.
— Подтверждаю.
Коля слушал и багровел.
— Врёт она! — заорал он, когда Машка закончила.
— Всё врёт! Сама вешалась на меня, а теперь...
— Тишина в зале! — прикрикнула судья.
— Уведите подсудимого.
Машка вышла из здания суда и глубоко вдохнула весенний воздух. Снег таял, солнце слепило глаза.
— Ты молодец, — сказала мать, обнимая её.
— Ты сильная.
— Я знаю, — ответила Машка.
Приговор оставили в силе.
Три года.
В мае, когда зацвели яблони, Настя уговорила Машку пойти на речку.
— Ты как старая бабка, — ворчала она.
— Сидишь дома, киснешь. Пошли, искупаемся.
— Вода холодная, — лениво отбивалась Машка.
— Закаляться полезно!
Они пошли. Сидели на обрыве, болтали ногами, болтали о всякой ерунде. О сериалах, об училке по математике, о новеньком мальчике из параллельного класса.
— Смотри, — вдруг сказала Настя и показала пальцем.
По тропинке, смешно переваливаясь, бежал ёжик. Маленький, колючий, деловой. Остановился, понюхал воздух и потрусил дальше.
Машка засмеялась.
Просто так. Вдруг. Впервые за год.
Настя посмотрела на неё и улыбнулась.
— Ну вот, — сказала она. — А ты говорила — смеяться разучилась.
Машка замолчала, прислушиваясь к себе.
— Нет, — сказала она тихо. — Не разучилась.
Где-то далеко, в райцентре, в камере СИЗО, сидел Коля и смотрел в потолок. Ему было плевать на ёжиков, на весну, на смех.
А здесь, в Гремячьем Логу, на обрыве над рекой, сидели две девчонки и смотрели, как солнце садится за лес.
Жизнь на этом не закончилась.
Продолжение следует. . .