Как говорил Остин Карлеон в своей книге «Кради как художник»: «Объемное украсть тяжело». Эти слова висели в воздухе моего кабинета, как проклятие, вышитое на самом дорогом гобелене творческого кризиса. А я, Василий Петушков (да звучит неуверенно), писатель с амбициями слона и продуктивностью истощенной львицы, должен был выдать юмористический рассказ. Сюжет? Ноль. Идеи? Пустота, более глубокая, чем карман на трениках после стирки.
«Ничто не оригинально», — шептал мне призрак Карлеона, удобно устроившись на моем диване и попивая мой виски. — «Воруй из любого места, которое резонирует с твоим духом». Мой дух в тот момент резонировал разве что с немым ужасом дедлайна, приближающегося со скоростью курьерской пиццы. Я огляделся. Полка с классиками смотрела на меня с немым укором. Достоевский? Слишком мрачно. Чехов? Слишком тонко. «Укради, но преврати в нечто новое», — нашептывал призрак.
И тогда мой взгляд упал на тёзку кота Василия, который с эпическим безразличием вылизывал себе пятую точку, закинув лапу за ухо в позе йога-экстремала. Да! Что, если… что, если великий, напыщенный монолог Гамлета «Быть или не быть» произносит не принц датский, а домашний кот, размышляющий о прыжке с дивана на подоконник? «Быть… то есть прыгнуть, рискуя зацепить занавеску и вызвать гнев высших сил в лице хозяйки? Или не быть… и продолжать лежать в этом солнечном пятне, предаваясь сладостному ничегонеделанию?»
Я ухватился за эту мысль, как тонущий за соломинку, которая внезапно оказалась бамбуковым шестом для прыжков в высоту. Но украсть один лишь монолог было бы мелко. Нужен контекст! Я принялся «заимствовать» с размахом художника-мародера. Обстановку — готический замок Эльсинор — я стащил у Шекспира, но заменил сумрачные своды на типовую «хрущевку», где сквозняки гуляют призраками, а вместо королевского трона — продавленный диван с вечным пятном от чего-то неидентифицируемого. Призрак отца Гамлета превратился в призрак прежнего хозяина, старого моряка, который являлся лишь для того, чтобы потыкать эфемерным пальцем в миску и прошептать: «Консервы «Морской бриз»… они были вкуснее…».
Офелию я, недолго думая, позаимствовал у того же Шекспира, но облек в образ соседской кошки Мурки, невероятно пушистой и столь же безмозглой, чье безумие выражалось в том, что она часами гонялась за собственным хвостом, принимая его за коварного соперника. «Что в имени тебе моем? Мяу!» — восклицала она, теряя последние когти об ковер.
Короля Клавдия я списал со своего начальника по прежней работе, добавив ему усатости и зловредности. Его знаменитый монолог о покаянии звучал так: «О, тугая моя вина, тяжела, как комок шерсти в желудке! Но признаться? Выплюнуть этот клубок правды? Нет, лучше я притворюсь, что это просто несварение от дешевого корма».
Я крал у Гоголя его абсурд, у Ильфа и Петрова — их ироничные диалоги, у Зощенко — интонацию маленького человека в большом мире нелепостей. Все это я сваливал в один котел, приправлял кошачьим кормом и ставил на медленный огонь собственного отчаяния.
И знаете, что получилось? Получился не пастиш, а нечто иное. История о коте Ваське, который, мучаясь от жажды приключений и лени одновременно, раскрывал «убийство» своего предшественника — старого кота Барсика, которого на самом деле просто отвезли на дачу. Получилась сага о мелодраматизме обыденности, где «проклятый вопрос» стоял не о смысле бытия, а о выборе между «Вискасом» и «Фрискасом».
«Объемное украсть тяжело», — вздохнул я, ставя последнюю точку. Но Карлеон, чей призрак теперь дремал, убаюканный клавишами ноутбука, был бы доволен. Я украл целый мир, но построил из его кирпичей свой собственный, смешной и нелепый теремок. А кот Василий, так и не решив главного вопроса, устав от рефлексии, просто прыгнул на подоконник, смахнув по пути фикус. Ибо, как говорил другой великий, иногда «быть» — это просто рискнуть и прыгнуть, а последствия… это уже материал для следующей кражи.
Друзья, присоединяйтесь к нашему каналу, чтобы первыми узнавать о новых увлекательных историях и захватывающих фантастических приключениях!
С искренним почтением, ваш Dichellof.