Государственный аппарат любой империи рано или поздно сталкивается с необходимостью идеологического обслуживания своих действий. Штыки и пушки обеспечивают территориальную целостность, но для легитимизации власти требуются правильные слова. В Англии эту задачу решили с типичной островной прагматичностью, институционализировав музу и поставив ее на казенное довольствие. В 1668 году Карл II, вернувший себе престол после десятилетий республиканской турбулентности, учредил официальную должность поэта-лауреата. Первым подрядчиком короны стал Джон Драйден, чьей прямой обязанностью было написание пропагандистских текстов, восхваляющих реставрацию монархии Стюартов.
Бюрократическая машина быстро определила место литературы в придворной иерархии. Поэт-лауреат стал официальным служащим королевского двора, расположившись в штатном расписании где-то между хранителем королевских лебедей и начальником дворцовых барж. Должностные инструкции были размытыми, но суть сводилась к регулярной поставке ритмичного текста по случаю государственных праздников, военных триумфов, династических бракосочетаний и августейших дней рождения.
Финансовая сторона вопроса отражала истинное отношение государства к изящной словесности. Базовый оклад был крайне скромен, однако должность подразумевала пожизненный статус (правило отменили лишь в 1999 году, ограничив срок десятью годами) и специфический бонус в виде ежегодной бочки лучшего канарского вина — около шестисот бутылок крепкого хереса. Эта алкогольная субсидия долгие годы оставалась главным стимулом для претендентов.
Пока пост занимали фигуры калибра Уильяма Вордсворта или Альфреда Теннисона, система функционировала без сбоев. Но как только распределение придворных синекур перешло из рук монархов под контроль парламента и премьер-министров, должность поэта-лауреата превратилась в разменную монету. Политические кабинеты начали использовать ее не для поощрения литературных талантов, а для выплаты административной ренты нужным людям. Результатом этой кадровой политики стало появление на вершине британского литературного Олимпа персонажей, чье творчество вызывало у современников физиологическое отторжение.
Ганноверская синекура: театральный делец против интеллектуалов
К 1730 году политический ландшафт Британии определялся жестким противостоянием двух партий: вигов и тори. Фактический глава правительства, первый премьер-министр в современном понимании этого слова сэр Роберт Уолпол, нуждался в абсолютно лояльном человеке на посту придворного одописца. Таланты претендента Уолпола не интересовали; его интересовала партийная дисциплина. Выбор пал на Колли Сиббера — шестидесятилетнего актера, драматурга и совладельца театра Друри-Лейн.
Сиббер был кем угодно, но только не большим поэтом, и, обладая здоровым коммерческим цинизмом, прекрасно это осознавал. Его карьера строилась на исполнении комических ролей жеманных франтов в гигантских пудреных париках. Театральный бизнес приучил его к толстокожести: он переписывал и безжалостно резал пьесы Шекспира и Мольера в угоду вкусам непритязательной публики, игнорируя стоны критиков. Назначение такого человека главным поэтом империи вызвало в интеллектуальных кругах Лондона реакцию, близкую к апоплексическому удару.
Главным противником нового лауреата стал Александр Поуп — виднейший поэт эпохи, интеллектуал, приверженец партии тори и мастер уничтожающей сатиры. Поуп методично и злобно атаковал Сиббера в своих текстах, высмеивая его невежество, коммерческую хватку и откровенное лизоблюдство перед правительством Уолпола. Сиббер долгое время игнорировал эти выпады, получая казенное жалованье и исправно поставляя двору чудовищные по качеству новогодние оды.
Однако в какой-то момент терпение театрального дельца иссякло, и конфликт перешел из плоскости высокого искусства в пространство бульварного компромата. Сиббер опубликовал открытое письмо, в котором вынес на суд общественности пикантный эпизод из их совместного прошлого. Он хладнокровно напомнил Поупу, как однажды физически оттащил его, находящегося в состоянии сильного алкогольного помутнения, от женщины с пониженной социальной ответственностью. Сиббер сухо констатировал, что дама несла в себе тяжелый биологический багаж в виде неизлечимого системного заболевания, и лишь его, Сиббера, своевременное вмешательство спасло жизнь Поупа и обеспечило Британии появление знаменитых переводов Гомера.
Оскорбленный до глубины души Поуп нанес ответный удар из главного калибра. В 1743 году он выпустил обновленную редакцию своей монументальной сатирической поэмы «Дунсиада» (The Dunciad), в которой перекроил сюжет так, чтобы сделать Сиббера абсолютным и коронованным Монархом Глупости, властелином империи бездарностей. Этот литературный приговор навсегда закрепил за Сиббером репутацию худшего литератора эпохи.
Сам же лауреат отреагировал на это с непробиваемым прагматизмом. В своих мемуарах он честно признал, что его стихи не выдерживают критики, но отметил, что они вполне устраивают тех, кто платит ему жалованье. Сиббер спокойно дожил до восьмидесяти шести лет, наслаждаясь казенным вином и дивидендами от инвестиций в Компанию Южных морей, оставив потомкам доказательство того, что отсутствие таланта не является препятствием для карьерного роста при правильном выборе политического покровителя.
Сельскохозяйственные элегии и дефицит казенного вина
Спустя шестьдесят лет британская государственная машина повторила свой кадровый эксперимент с еще более удручающими последствиями. В 1790 году должность поэта-лауреата потребовалась премьер-министру Уильяму Питту-младшему для решения сугубо бухгалтерской задачи — выплаты компенсации своему политическому союзнику.
Этим союзником был Генри Джеймс Пай. Выходец из старинного, но разорившегося дворянского рода, он унаследовал от отца колоссальный долг в 50 тысяч фунтов стерлингов (астрономическая сумма для конца XVIII века) и сгоревший дотла фамильный особняк в Беркшире. Чтобы поправить дела, Пай избрался в парламент, где на протяжении шести лет заседал тише воды, ниже травы. Историки скрупулезно подсчитали его парламентскую активность: за весь срок он не произнес ни одной значимой речи, а его единственным задокументированным действием стало голосование в поддержку инициатив Уильяма Питта.
Потеряв место в Палате общин на очередных выборах в 1790 году, Пай оказался на грани финансового краха. Питт-младший, которому нужен был предсказуемый и безопасный исполнитель на дворцовой должности, не стал искать литературных гениев. Составители «Кембриджской истории английской литературы» позже вынесут Паю убийственный вердикт: он был не столько плохим поэтом, сколько не был поэтом вообще. Сам Пай относился к этому философски, заявляя, что предпочитает считаться хорошим английским мировым судьей, нежели величайшим литератором. Как прозаик он действительно принес государству больше пользы, составив толковое руководство по обязанностям судей вне сессий.
Однако его прямые обязанности при дворе обернулись катастрофой. Пай специализировался на бесконечных, монотонных поэмах, посвященных охоте, сельскому хозяйству и провинциальному быту. Вершиной его творческой мысли стал трактат в стихах «Влияние музыки на животных».
Положение усугублялось глубоким политическим кризисом. Главным потребителем услуг лауреата являлся король Георг III. Проблема заключалась в том, что монарх стремительно терял связь с объективной реальностью. В периоды острых приступов порфирии государь разговаривал с деревьями, полагая их прусскими дипломатами, и страдал тяжелейшими помутнениями рассудка. Паю приходилось ежегодно писать Оду на день рождения короля, балансируя на грани фола. Написание панегириков о мудрости, здоровье и ясном уме правителя, которого в этот момент придворные врачи силой фиксировали в смирительной рубашке, требовало не поэтического дара, а изворотливости бывалого адвоката. Пай виртуозно обходил острые углы, выдавая настолько обтекаемые и пустые строки, что они вызывали в лондонских салонах лишь гомерический хохот.
Но главное преступление против британских традиций Пай совершил не на бумаге. Возглавив поэтический департамент, он подал прошение в казначейство с просьбой монетизировать ту самую знаменитую бочку канарского вина, полагавшуюся ему по должности. Финансовое ведомство, всегда готовое сэкономить, оценило 600 бутылок выдержанного хереса всего в 27 фунтов стерлингов в год. Пай принял эти деньги. Это решение вызвало глубокое презрение в аристократических кругах: продажа многовековой королевской привилегии за гроши окончательно закрепила за Паем статус унылого и мелочного чиновника, случайно забредшего на Парнас.
Имперский телеграфист и южноафриканское фиаско
Абсолютное дно кадровой политики было пробито на исходе викторианской эпохи. В 1892 году скончался лорд Альфред Теннисон — человек, вернувший должности поэта-лауреата подлинное величие. Правительство оказалось в растерянности. Адекватных кандидатур, устраивающих королеву Викторию, не было. Алджернон Суинберн отпадал из-за радикальных республиканских взглядов и скандальной репутации. Редьярд Киплинг был слишком независим и колюч. Пост оставался вакантным долгие четыре года.
В 1896 году премьер-министр лорд Солсбери принял решение, которое многие современники сочли злой издевкой над британской культурой. Солсбери, потомственный аристократ, испытывал глубокое, органическое отвращение к столичной интеллигенции. На вопрос изумленных парламентариев, почему он выбрал на высший литературный пост Альфреда Остина, премьер холодно процедил: «Я не думаю, что кто-то другой подавал заявление».
Альфред Остин был йоркширцем, дипломированным адвокатом, который бросил юриспруденцию ради литературы сразу после получения крупного наследства. Юридическая система не заметила потери бойца, но литература пострадала серьезно. Остин стал ведущим автором передовиц в консервативной газете The Standard. Его преданность Консервативной партии и лично лорду Солсбери была абсолютной. Накануне своего назначения он выпустил книгу прозы, которая разошлась тиражом ровно в семнадцать экземпляров.
Если Колли Сиббер знал, что он плох, а Генри Джеймс Пай предпочитал быть чиновником, то Альфред Остин страдал абсолютным отсутствием самоиронии и манией величия. Он искренне считал себя равным Байрону. Его поэзия представляла собой чудовищную смесь напыщенности и бытового примитивизма. Когда принц Уэльский (будущий Эдуард VII) тяжело заболел, Остин откликнулся на это событие строками, навсегда вошедшими в золотой фонд мировой графомании:
«По проводам пришло электрическое послание:
"Ему не лучше. Его состояние без изменений"».
Рифмовать медицинские бюллетени было половиной беды. Настоящая катастрофа разразилась на внешнеполитическом фронте. В самом конце 1895 года колониальный авантюрист доктор Линдер Старр Джеймсон, действовавший в интересах Сесила Родса, осуществил вооруженное вторжение на территорию независимой бурской республики Трансвааль в Южной Африке (знаменитый рейд Джеймсона). Это была наглая, плохо подготовленная частная военная операция, целью которой был захват золотых приисков Йоханнесбурга под предлогом защиты британских переселенцев.
Рейд провалился с треском. Отряд Джеймсона был окружен бурами и сдался в плен. Британское правительство, оказавшись в центре грандиозного международного скандала, экстренно дистанцировалось от наемников, заявив о своей полной непричастности. Министр колоний рвал на себе волосы, пытаясь замять дипломатический кризис с Германией, которая открыто поддержала буров.
Именно в этот момент абсолютной государственной тишины, в январе 1896 года, свежеиспеченный поэт-лауреат Альфред Остин публикует в The Times монументальную оду, восхваляющую агрессию Джеймсона как величайший подвиг британского духа. Текст начинался с незабываемых строк:
«Они скакали через вельд
Так быстро, как только могли лупить...» (They rode across the veldt / As fast as they could pelt).
Публикация официального правительственного одописца, прославляющего незаконное вооруженное формирование, которое Лондон только что официально осудил, вызвала в кабинете министров шок. Дипломатическое ведомство было парализовано. Ода Остина стала настолько вопиющим актом политической некомпетентности, что удостоилась прямого и крайне жесткого выговора от самой королевы Виктории, требовавшей унять зарвавшегося графомана.
Критики и коллеги по цеху уничтожали Остина в рецензиях, но он демонстрировал осанку непризнанного пророка. Он продолжал штамповать километры нечитаемого текста и читал публике лекции о литературной неполноценности своих современников. Когда редакторы или друзья осторожно указывали ему на то, что его стихи изобилуют грубейшими грамматическими и синтаксическими ошибками, Остин принимал благостный вид и отвечал с железной уверенностью: «Я не смею менять эти вещи. Они приходят ко мне свыше».
Его цинизм в отношении собственной должности уступал лишь его бездарности. Однажды в кулуарной беседе с лордом Янгом, судьей Высокого суда, Остин пожаловался на постоянную нехватку денег, но самодовольно добавил: «Впрочем, мне все же удается отгонять волка от своих дверей».
Лорд Янг, прекрасно осведомленный о качестве текстов собеседника, поинтересовался с ледяной вежливостью: «Каким образом? Вы читаете ему свои стихи?»
Британская монархия, выстроив систему оплаты лояльности через искусство, доказала непреложный закон бюрократии: если должность не имеет четких метрик эффективности, она неизбежно достанется тому, кто лучше всего умеет обслуживать интересы действующего премьер-министра. Джон Драйден создал институт поэта-лауреата, но именно Сиббер, Пай и Остин показали его истинное предназначение в мире большой политики.