**Кровь на снегу**
– Ты уверен, что это не медведь? – мой голос прозвучал странно хрипло в немой, ледяной тишине тайги.
Сергей, мой проводник, не ответил. Он стоял на коленях в снегу, и его широкая спина, обычно напоминавшая медвежий зад, была напряжена до дрожи. Перед ним, у подножия громадной лиственницы, лежала наша лошадь. Вернее, то, что от неё осталось.
Не было крови. Вернее, была, но её было катастрофически мало для того, что здесь произошло. Несколько алых брызг на ослепительно-белом снегу, словно кто-то неаккуратно тряхнул кистью. Зато было мясо. Аккуратно снятое с костей длинными, идеальными полосами, словно шкура с апельсина. Кости, белые и чистые, будто их выварили неделю, лежали стопкой рядом, сложенные с педантичной аккуратностью. Голова лошади смотрела на нас одним уцелевшим стеклянным глазом, и в нём застыло такое чистое, немое животное недоумение, что у меня сжало горло.
– Не медведь, – наконец выдавил Сергей. Он не обернулся. – Медведь зимой спит. Да и не… не ест так.
– Волки?
Он покачал головой, вставая. Сапоги хрустнули по насту. – Волки оставляют… беспорядок. Это… – Он замялся, подбирая русское слово для того, что видел. – Это как на конвейере. Разделали.
Ветер, до этого молчавший, вдруг зашевелил верхушки сосен. Звук был похож на тяжёлый, ледяной вздох. Я потянулся за пачкой сигарет в кармане пуховика, но пальцы не слушались, одеревенели от двадцати пятиградусного мороза и чего-то ещё.
– Черти, – пробормотал я, наконец закуривая. Дым тут же застыл молочным облаком. – Серёг, что это, было? У нас там двадцать километров до посёлка, машина сломана, а теперь и лошадь… это…
– *Иччи*, – тихо сказал Сергей, глядя куда-то в чащу за поляной. На его обычно невозмутимом, плоском лице, словно вырубленном топором из якутской лиственницы, было незнакомое мне выражение. Не страх. Предчувствие. Глубокая, древняя озабоченность.
– Что?
– Дух. Хозяин этого места. Мы ему не понравились.
Я фыркнул. Юмор, даже чёрный, был моей защитной реакцией с тех пор, как моя жизнь превратилась в одно большое «не понравилось» – банкротство агентства недвижимости, развод, бегство из Москвы в эту белую, немую преисподнюю под названием «поправлюсь у друга в Якутии». Сергей, друг детства того самого друга, которого сейчас не было в посёлке, был моим гидом в мир вечной мерзлоты и дешёвого самогона. До сегодня всё было даже забавно.
– Дух? Серьёзно? Может, это просто какой-то маньяк-дальнобойщик с фетишем на конское филе? – Я сделал затяжку. – Ладно. Что делаем? Идём пешком? Тут, говоришь, часа четыре?
Сергей повернулся ко мне. Его глаза, узкие, как щелочки, были полны того, что я в Москве назвал бы «непрошибаемым быдлячьим упрямством». А здесь это называлось знанием.
– Идти ночью нельзя. *Оно* выйдет.
– Что выйдет? Волки? Ну так мы с собой…
– Не волки, – он перебил меня резко. – То, что лошадь разделало. *Абаасы*. Злой дух. Он теперь знает, что мы здесь. Он попробовал лошадь. Захочет попробовать и нас.
Моё терпение, и без того истощённое сломанной «Нивой», пятичасовой тряской на телеге и теперь вот этим кроваво-академичным натюрмортом, лопнуло.
– Отлично! Просто замечательно! – Я размахивал сигаретой, искры разлетались в темнеющий воздух. – Значит, сидим тут, замерзаем, ждём, пока нас разберут на запчасти каким-то духом-садистом? У тебя телефон ловит? Нет? У меня – нет. Значит, по твоей логике, мы просто должны…
– Молчи, – прошипел Сергей. Он прислушивался. Ветер стих так же внезапно, как и поднялся. Наступила тишина. Не просто отсутствие звука. Абсолютная, плотная, ватная тишина. Даже моё собственное дыхание словно поглотилось ей. Я инстинктивно замолчал.
И тогда я это *почувствовал*. Не услышал. Именно почувствовал кожей спины, затылком, всем нутром. Чьё-то внимание. Тяжёлое, холодное, липкое, как смола. Оно исходило из чащи напротив. Оно скользило по мне, изучая, оценивая на вес, на вкус. Меня охватил примитивный, животный ужас, от которого ноги стали ватными, а во рту пересохло. Я не верил в духов. Но в то, что там, за стеной чёрных стволов, есть нечто, желающее мне зла, – поверил мгновенно и бесповоротно.
– Видишь? – еле слышно выдохнул Сергей.
Я не видел. Но я *знал*, что оно есть.
Часть 2: Бегство в никуда
Мы бежали. Вернее, мы отступали от поляны трупа лошади к нашей сломанной «Ниве», брошенной на лесной дороге часа три назад. Каждый шаг по хрустящему снегу отдавался в тишине пушечным выстрелом. Я, Артём Бережной, сорокалетний пройдоха, наживший и спустивший состояние на московской недвижимости, теперь трусил по якутской тайге от невидимой хрени. Жизнь – отличный сценарист. Чёрный юморист.
Как я здесь оказался? Классика жанра. Взлёт, падение, предательство партнёра, уход жены с мажорным адвокатом. Остались долги, панелька в Балашихе и тоска, густая, как этот лес. Старый друг Дима, с которым когда-то пили портвейн в заброшенных гаражах, а теперь он – «уважаемый Дмитрий Иннокентьевич», глава крошечного посёлка в Якутии, сказал: «Приезжай, протрезвеешь, в прямом и переносном смысле. Места сильные, воздух чистейший». Чистейший, воздух и сильные места. Вот уж действительно.
Сергей был его правой рукой, человеком от земли, от оленей, от льда. Он встретил меня в аэропорту Якутска, кивнул, сказал «Поехали» и за следующие два дня произнёс слов пятьдесят. Мне он казался этаким эталоном молчаливого сурового северянина. Сейчас он был моим единственным шансом не стать произведением современного искусства из собственных костей.
– Куда?! – задыхаясь, прошипел я, когда мы, наконец, увидели очертания «Нивы».
– В машину. Быстро.
Мы ввалились внутрь. Сергей захлопнул дверь. Звук был удивительно громким и утешительным. Как броня. Он тут же начал рыться в бардачке, вываливая на сиденье пачки салфеток, кассеты с якутской попсой, какой-то паспорт. Я включил фары. Два жёлтых луча врезались в темноту, высветив стену леса и миллиард летящих ледяных игл. Ничего больше.
– Чего ищешь?
– Не знаю, – честно ответил Сергей. – Что-нибудь… чтобы защитить.
– Огнетушитель? Баллончик из «Ленты»? – Я не мог остановиться. Истерика подбиралась к горлу. – Может, шампанское? Говорят, привидения боятся лаурилсульфата натрия.
Сергей вытащил из-под сиденья складной нож, посмотрел на него и с отвращением швырнул на пол. – Не поможет.
– Тогда что?
Он обернулся ко мне. В свете приборной панели его лицо было жёлтым и осунувшимся.
– Надо было слушать стариков. Нельзя было ехать через старую заимку. Я думал, днём пронесёт. Не пронесло.
– Какую заимку? О чём ты?
– Место, где раньше жил шаман. Сильный. Но злой. Он *абаасы* при жизни приручил. После смерти шамана дух остался там. Охраняет. – Сергей говорил монотонно, как заученный урок. – Мы проехали по его земле. Он потребовал плату. Лошадь взял. Теперь вернётся за нами.
Я закрыл глаза. В голове стучало: «Бред, бред, бред». Но картинка с аккуратно разобранной лошадью перечёркивала все доводы разума.
– И что, этот… абаасы… он сквозь металл пролезет?
– Не знаю. Думаю, нет. Но он может заставить нас выйти.
Как будто в ответ, снаружи раздался звук. Не громкий. Как будто кто-то провёл длинными ногтями по крыше автомобиля. *Скр-р-ра-а-ап*.
Мы оба вздрогнули, вжавшись в сиденья. Я посмотрел на потолок. Звук повторился. Медленно, с наслаждением. От задней левой стойки к передней правой. Прямо над моей головой.
– Не смотри, – прошептал Сергей, глядя прямо перед собой в лобовое стекло. – Не обращай внимания.
– Он… он на крыше?
– Может быть. А может, и нет. Он может звуки делать.
*Скр-р-ра-а-ап*.
Потом тишина.
Потом – глухой, мягкий удар. Как будто на капот упало что-то тяжёлое и мокрое. Машина слегка подпрыгнула на рессорах.
Я не выдержал. Медленно, сковывая шею, повернул голову к лобовому стеклу.
На капоте, в перекрестье лучей фар, лежала туша зайца. Вернее, то, что от него осталось. Та же история, что и с лошадью, но в миниатюре. Аккуратно снятая шкурка, сложенная рядом, розовое мясо, белые косточки. Кровь сочилась из пустых глазниц и растекалась по белой эмали причудливыми алыми узорами.
Меня стошнило. Прямо в салоне. Кислый запах смешался с запахом бензина и старой обивки.
– Я говорил – не смотри, – без эмоций констатировал Сергей.
Внезапно двигатель «Нивы» чихнул и завёлся. Сам. Без ключа в замке зажигания. Приборная панель вспыхнула безумным световым шоу. Стрелка тахометра задралась до красной зоны, хотя машина стояла на месте. Магнитола захрипела и завыла на полную громкость – не песня, а белый шум, помехи, в которых угадывались шёпоты, скрипы, детский плач. Кондиционер (который, кажется, не работал с 90-х) выдул в салон струю ледяного, пахнущего гнилью и хвоей воздуха.
– Он внутри! – закричал я, отчаянно дёргая ручку двери. Она не поддавалась.
– Не внутри! – крикнул Сергей поверх воя динамиков. – Он с системой играет! Не поддавайся!
Он выключил магнитолу, дернув провода из задней панели. Вой стих. Но двигатель продолжал бешено реветь, а кондиционер дул ледяным адом. Стекло начало покрываться изнутри инеем.
– Он нас заморозит тут, как пельмени! – Я стучал кулаками по стеклу, которое уже покрылось толстым слоем узорного льда. Внешний мир исчез.
– Думай! – Сергей схватил меня за плечо. Его пальцы впились в мышцы. – Ты городской. Ты хитрить должен. Как его обмануть?
Хитрить. Обмануть. Мой мозг, замороженный ужасом, вдруг заработал. Не та часть, что отвечает за духов, а та, что пятнадцать лет обманывала клиентов, налоговую и собственную совесть. Это была моя стихия. Игра. Блеф.
– Он… он хочет, чтобы мы вышли? – быстро заговорил я, соображая на ходу. – Значит, ему что-то мешает залезть сюда. Или не мешает, но он… играет. Как кошка. Ему нужен наш страх. Так?
Сергей кивнул, глаза его сверкали в полумраке. – Да. *Абаасы* питаются страхом. И… обещаниями.
– Какими ещё обещаниями?
– Если испугаешься и пообещаешь ему что-то – душу, первую кровь, будущего ребёнка – он может отпустить. Но потом придёт забрать обещанное.
Идея оформилась мгновенно, грязная, циничная и на сто процентов в моём духе.
– Значит, надо пообещать. И не выполнить.
Сергей смотрел на меня, будто я предложил выпить антифриза. – Он не дурак. Он древний. Его не обманешь.
– Городского мошенника – может, и не обманешь. А древний дух, который последние сто лет только зайцев пугал? Другое дело. Он что, в суд на нас подаст?
Лёд на стекле сгущался. Дышать становилось тяжело. Двигатель захлёбывался, но не глох.
– Что будешь обещать? – спросил Сергей, и в его голосе была тень азарта. Отчаяние делало нас соучастниками.
– То, чего у меня нет. И не будет. – Я приложил ладони к ледяному стеклу, глядя в белую пелену, за которой, я знал, *оно* ждёт. – Эй! – крикнул я. – Дух! Хозяин! Слышишь?
Тишина. Только рёв мотора.
– Мы заплатим! – продолжал я, вкладывая в голос всю свою старую, риелторскую убедительность. – Не лошадью! Лошадь – это мелочь! Я предложу тебе кое-что ценнее!
Лёд на стекле перестал нарастать.
– Я, Артём, предлагаю тебе сделку! – орал я, чувствуя, как бредовость ситуации перекрывает страх. – Я дам тебе доступ! К миллионам! К миллиардам страхов! К целому городу, полному трусливых, жадных двуногих, которые боятся всего: ипотеки, начальника, старости! Их страх – он сочный, жирный, он в тысячу раз вкуснее нашего! Я знаю, как тебя туда привести!
Я говорил ерунду. Но я говорил её уверенно, с жаром, с тем самым блеском в глазах, с которым когда-то продавал убитые однокомнатные квартиры как «евроформат с уникальной планировкой». Я обещал *абаасы* цифровую диету, фейк-ньюс как приправу, соцсети как катализатор паники. Я рисовал ему картину пиршества в мире, где страх стал валютой.
Двигатель начал сбавлять обороты. Лёд на стеклах стал таять. Не равномерно, а странными потёками, будто невидимые пальцы проводили по нему.
– Он слушает, – прошептал Сергей.
– Конечно, слушает! – Я уже вошёл в раж. – Это же бизнес! А я – специалист! Ты даёшь нам уйти, а я… я становлюсь твоим агентом в мире людей! Я построю тебе канал! Создам бренд! Раскручу хоррор-подкаст, который будет слать тебе подписчиков прямиком в пасть! Что скажешь?
Наступила тишина. Полная. Двигатель заглох. Кондиционер выключился. Мы сидели в гробовой тишине и темноте, если не считать тусклого света фар, пробивающегося через подтаявшее стекло.
На капоте не было ни зайца, ни крови. Совсем. Как будто ничего и не было.
– Оно… приняло? – спросил я, не веря своему успеху.
– Не знаю, – Сергей осторожно потянул ручку двери. Дверь открылась с привычным скрипом. Морозный воздух ворвался в салон, чистый и безобидный. – Но оно ушло. На время.
Мы вылезли. Я дрожал, но уже не только от страха. От дикого, истерического возбуждения. Я обманул древнее зло. Я, Артём Бережной, справился там, где, вероятно, сломались бы десятки суровых охотников. Моё городское коварство победило лесную магию. Это была лучшая сделка в моей жизни.
– Не радуйся, – мрачно сказал Сергей, осматриваясь. – Ты дал слово. Духу. Он может и не понять твоих городских трюков. Но слово – оно везде слово. Он придёт его проверить.
– Пусть проверит, – я махнул рукой, закуривая новую сигарету. Дрожь в руках потихоньку уходила. – У меня нет ни подкаста, ни миллионов подписчиков. Это был блеф. Чистой воды.
Сергей посмотрел на меня с таким выражением, что моя уверенность пошатнулась.
– Для тебя – блеф. Для него – клятва. Ты назвал своё имя. Ты предложил сделку. Теперь ты связан. Давай, пошли. Пока он переваривает твою ложь.
До посёлка мы шли молча. Я старался не оглядываться. Но чувство, что за спиной, в кромешной тьме между деревьями, за нами наблюдают, не отпускало ни на секунду. Это было не то грубое, животное внимание, что на поляне. Это было что-то другое. Заинтересованное. Ожидающее.
Я отмахнулся от этой мысли. Выжил. И главное – не дал страху себя сломать. Всё остальное – ерунда. Суеверия.
Как же я ошибался.
Часть 3: Дурная слава
Посёлок «Солнечный» представлял собой три улицы деревянных домов, магазин «Рассвет» с одним прилавком и клуб, в котором, судя по вывеске, теперь располагалась администрация. Всё было завалено снегом по самые крыши. Тишина – такая, что звон в ушах казался назойливой музыкой.
Дом Димы, моего друга, оказался большим, крепким срубом на окраине. Самого Димы не было – срочно вызвали в районный центр. Встретила нас его жена, Айталина, женщина с тёплыми, как угли, глазами и руками, знающими цену любой работе. Она молча выслушала сбивчивый рассказ Сергея на якутском, бросая на меня быстрые, оценивающие взгляды. Потом кивнула.
– Раздевайтесь, садитесь. Щей дам.
Больше она ничего не сказала, но атмосфера в доме стала плотной, как бульон в кастрюле на печи.
На следующий день я проснулся с ощущением, что всё было дурным сном. Яркое, слепящее солнце било в окно, выхватывая из полумрака комнаты пылинки, танцующие в воздухе. Тишина. Покой. Никаких духов. Я усмехнулся себе. Нервы, конечно, штука такая. И фантазия на пустом месте.
Я вышел в общую комнату. Сергей уже сидел за столом, уплетая огромную порцию оладьев. Айталины что-то шипело на сковородке.
– Ну что, дух твой успокоился? – пошутил я, присаживаясь.
Сергей посмотрел на меня поверх чашки с чаем. – Старик Варлам сегодня утром приходил.
В его голосе была та самая нота, что заставила меня насторожиться.
– И?
– Говорит, у него ночью все собаки подохли. Не залаяли, не завыли. Просто… полегли во дворе. Морды не поцарапаны. Просто умерли.
У меня в животе похолодело. – Случайность…
– Варлам живёт на той стороне реки, – перебила Айталина, ставя передо мной тарелку. Её голос был спокоен, но в нём звенящая сталь. – Рядом с той дорогой, где вы ехали. Через старую заимку. Он говорит, видел огонёк в лесу. Не костёр. Другой. Синий такой, холодный.
– Он всё видит, – сказал Сергей. – Он следит. За тобой. Варлам сказал – ты позвал его в посёлок. Своими словами.
Я отодвинул тарелку. Аппетит пропал. – Да никого я не звал! Я его, наоборот, в Москву отправлял!
– Ты сказал: «Я приведу тебя к миллионам страхов». Он, может, решил, что здесь, в посёлке, начало. Он испытывает твою правдивость.
Идиотизм всей ситуации нарастал, как снежный ком. – И что, теперь все собаки в посёлке передохнут? А потом коровы? А потом люди? Вы слышите себя? У нас в XXI веке, люди верят, что дух мстит за плохо составленный коммерческий оффер?!
Айталина резко повернулась ко мне. В её глазах вспыхнул гнев.
– Ты пришёл в наш дом. Ты принёс с собой *кутурук* (скверну). Ты смеёшься над тем, чего не понимаешь. Твоя московская хитрость здесь – как бумажный нож. Он режет только того, кто машет. Наш мир старше твоего. И правила здесь другие.
Мне стало стыдно. По-настоящему, по-детски стыдно. Я видел, как она переживает за дом, за семью, за посёлок. А я вёл себя как зазнайка-турист.
– Простите, – сказал я тихо. – Я… я не хотел. Я просто пытался выкрутиться.
– Теперь выкручивайся так, чтобы не сломать нас всех, – сухо ответила она и снова повернулась к плите.
В тот день по посёлку поползли слухи. Собаки Варлама – это было только начало. У Бориса, электрика, во дворе перемёрзли все трубы, хотя мороз был обычный. У школьной учительницы Людмилы Петровны в доме стало появляться на стене пятно – влажное, холодное, в форме то ли человека, то ли медведя. Обои отклеивались, штукатурка сыпалась. Пятно росло.
Ко мне начали присматриваться. Не со зла. С опаской. Как к человеку, принёсшему заразу. Дима вернулся через три дня. Выслушал всё, отвёл меня в кабинет (комнату с компьютером и кипой бумаг), налил по стопке.
– Сергей всё рассказал, – сказал он. Он постарел. Не по годам, а по выражению лица. На нём лежала ответственность за весь этот посёлок. – Ты влип, братан.
– Дим, ты же не веришь в эту… ерунду?
– Я верю в то, что вижу, – он отхлебнул. – И я вижу, что с тех пор, как ты приехал, здесь началась чёртовщина. Совпадение? Может быть. Но Варлам – не дурак. Он наполовину шаман. Его дед был сильным *ойууном*. Он чувствует такие вещи.
Я опустил голову. – И что теперь? Мне уезжать?
– Уезжать? – Дима горько усмехнулся. – Ты думаешь, он отпустит тебя? Ты ему слово дал. Ты его заинтересовал. Если сбежишь, он может разозлиться по-настоящему. И тогда… – Он махнул рукой в сторону окна. – Тогда пострадает не только посёлок.
Я понял. Я был миной. И я уже был здесь. Остаться – риск. Уехать – катастрофа.
– Что делать? – спросил я, и в голосе моём впервые за долгое время прозвучала не истерика, а усталая беспомощность.
– Надо поговорить с Варламом. Серьёзно. Не как с чудаком-стариком, а как со… специалистом.
Варлам жил в избушке на самом краю посёлка, у кромки леса. Дом был старенький, закопчённый, но аккуратный. Во дворе, действительно, лежали три тела собак, припорошенные свежим снежком. Старик встретил нас на крыльце. Он был маленький, сухой, как щепка, с лицом, испещрённым морщинами, похожими на карту забытых троп. Глаза, однако, были ясные, острые, молодые.
Он долго смотрел на меня молча. Потом кивнул Диме и сказал что-то на якутском.
– Говорит, дух на тебе, как ржавчина, – перевёл Дима. – Сидит. Ждёт.
– Чего он ждёт? – спросил я, стараясь смотреть старику прямо в глаза.
Варлам ответил сам, на ломаном, но понятном русском: – Ждёт, когда слово своё выполнишь. Или… когда сломаешься. Тогда заберёт тебя. И всех, кто рядом. Как плату за обман.
– Я не собирался выполнять! Это был трюк!
– Для духа нет «трюков». Есть слово. Есть сила слова. Ты его выпустил. Ты его приманил новым вкусом. Страхом города. Он этого хочет. Он голоден на это.
Я почувствовал, как почва уходит из-под ног. Моя хитрая многоходовочка обернулась петлёй на шее.
– Что мне делать?
Варлам прищурился. – Два пути. Первый – дать ему то, что обещал. Стать проводником. Тогда он будет кормиться через тебя. Ты станешь… проклятым. Несешь смерть и страх, но живёшь. Долго.
– Второй?
– Второй – сразиться. Изгнать. Закрыть дверь, которую открыл.
– Как? – вырвалось у меня.
– Надо пойти туда, где он сильнее всего. На заимку. И вызвать его на суд.
– На суд? Кто будет судить? Ты?
Варлам покачал головой. – Не я. Место будет судить. И старые духи этого места. Но тебе надо будет говорить правду. Всю. Не хитрить. Не обманывать. Если место почует ложь – оно отдаст тебя *абаасы*. И конец.
Выбор, мягко говоря, был не ахти. Стать марионеткой ужаса или пойти на верную смерть, пытаясь выиграть в честном споре с потусторонним юристом.
– А если… если я просто уеду далеко? В другую страну?
Варлам усмехнулся, обнажив беззубые дёсны. – Он уже с тобой. Ты увезёшь его в самолёте. Как болезнь. Там, где сойдёшь, начнётся то же самое. Только масштаб больше. Город… он понравится ему больше, чем наш посёлок.
Картинка всплыла сама собой: я в своей балашихинской панельке, а по всему подъезду, этажом выше, этажом ниже, на стенах появляются влажные пятна, у соседей дохнут кошки, лифты ездят сами по себе, в трубах – шёпот. Я становился нулевым пациентом. Переносчиком духовной чумы.
– Я пойду, – сказал я тихо. – На заимку.
Дима вздохнул. Варлам кивнул, как будто ждал именно этого.
– Не один, – сказал старик. – Я пойду. И Сергей. Он знает дорогу. И… кое-что нужно приготовить.
**Часть 4: Подготовка к судилищу**
Подготовка заняла два дня. И была она самой странной в моей жизни. Варлам не собирался брать с собой ни серебряных пуль, ни святой воды, ни распятий. Всё было иначе.
Он велел Сергею принести оленью шкуру, самую старую, чуть ли не истлевшую. Потом мы пошли в лес – не на заимку, а в другое, «чистое» место. Там Варлам нашёл берёзу с наростом-чагой и срезал его особым ножом с костяной ручкой. Потом были травы, которые он достал из своих запасов: что-то горько пахнущее, что-то сладковатое. Всё это он сложил в старую походную сумку.
Вечером второго дня он позвал меня к себе. В избе пахло дымом, сушёной рыбой и ещё чем-то древним, не поддающимся описанию.
– Садись, – указал он на лавку. – Рассказывай.
– Что рассказывать?
– Всё. Почему приехал. Чего боишься. Чего стыдишься. Что украл. Что предал. Всю грязь свою. Дух будет это знать. Он будет это использовать. Чтобы сломать тебя. Чтобы доказать суду, что ты лжец, и твоя душа ничего не стоит. Ты должен вынести это на свет сам. Тогда у него не будет власти.
Это было хуже любого допроса. Я сидел перед этим сморщенным стариком и выворачивал наизнанку свою жизнь. Про то, как подставлял партнёров по мелочи, как врал клиентам о «счастливых» квартирах, где были самоубийства. Как бросил мать в доме престарелых, потому что было «некогда». Как радовался, когда конкурент лопнул. Как презирал себя за всё это, но продолжал, потому что «все так живут».
Я говорил часами. Иногда плакал. Иногда злился. Варлам молча слушал, кивая. Не осуждал. Не утешал. Просто принимал, как земля принимает дождь.
– Страх города, о котором ты говорил духу, – сказал он, когда я закончил, охрипший и опустошённый. – Он не в ипотеках. Он в этом. В пустоте, которую ты носишь. *Абаасы* любит такую пустоту. Её легко заполнить.
– И как мне с этим бороться? У меня нет… веры. Нет силы, как у вас.
– Сила не в вере в духов. Сила – в правде перед собой. Ты всю жизнь играл роль хитреца, победителя. А кто ты на самом деле?
Я не знал. И это был самый страшный вопрос.
Перед выходом Варлам совершил нечто вроде обряда. Он развёл во дворе маленький костёр из особых пород дерева (ольха, лиственница), бросил в него щепотку трав и кусочки чаги. Дым был густой, ароматный, но с горьковатой нотой. Он окурил этим дымом нас троих – себя, Сергея и меня, двигая тлеющей веткой вокруг наших тел, словно очерчивая невидимый контур.
– Это скроет нас немного. Как камуфляж. Но ненадолго. Когда начнётся суд – он увидит.
Мы вышли затемно. Сергей вёл нас по знакомой ему тропе. Шли молча. Я нёс рюкзак с припасами, Сергей – ружьё (на всякий случай), Варлам шёл налегке, опираясь на палку, но взгляд его был твёрдым. Луна, почти полная, заливала лес синим, призрачным светом. Тени были чёрными и абсолютными.
Я думал о том, что иду на собственную казнь. Или на экзамен. От которого сбегал сорок лет.
**Часть 5: Суд на заимке**
Заимка оказалась не избушкой, а полуразрушенным срубом, почти полностью вросшим в землю. Рядом – несколько покосившихся лиственниц, образовавших нечто вроде естественной арки. Место было… неприятным. Не зловещим в готическом смысле. Оно было *пустым*. Как будто сама жизнь здесь когда-то закончилась, и больше не возобновлялась. Снег вокруг лежал неровно, буграми, словно земля под ним дышала.
Варлам остановился на краю небольшой поляны перед срубом.
– Здесь. Раскладывай шкуру.
Мы расстелили старую оленью шкуру шерстью вверх. Варлам сел на неё, скрестив ноги. Сергей и я остались стоять сзади. Сергей воткнул ружьё прикладом в снег. Я просто стоял, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
– Теперь зови, – тихо сказал Варлам, глядя на тёмный провал двери сруба.
– Как?
– Именем. Тем, которым представился.
Я сделал шаг вперёд. Глубоко вдохнул. Воздух обжёг лёгкие холодом.
– Эй! – крикнул я. Голос прозвучал неестественно громко. – *Абаасы*! Дух заимки! Я здесь! Артём! Пришёл говорить!
Луна скрылась за облаком, и поляна погрузилась во мрак. Потом ветер донёс запах. Тот самый, из машины – гнилой хвои, старой крови и влажной земли.
– Пришёл дать то, что обещал? – прозвучал голос.
Он был везде и нигде. Не звук, а вибрация в костях, в зубах. Он не говорил по-русски, но я понимал. Понятиями, образами, вложенными прямо в мозг.
– Нет, – сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Пришёл взять своё слово назад.
Тишина сменилась тихим, скрипучим звуком. Как смех пересохшего горла.
– Слова не берут назад. Их исполняют. Или платят за ложь. Ты соврал. Твоя душа – моя. И их души тоже. – В воздухе возникло давление. Оно сжимало виски, давило на грудную клетку.
– Он здесь, – прошептал Сергей, хватая ружьё.
– Не двигайся, – приказал Варлам. – Не показывай страх. Это еда для него.
– Я предложил сделку, – продолжал я, обращаясь в пустоту. – Но я солгал. У меня нет доступа к миллионам. Это был обман.
– Я знаю, – прошипел голос, и теперь он звучал прямо у моего уха. Я почувствовал ледяное дуновение на шее. – Ты – вор. Лжец. Пустое место. Твоя ложь сладка. Но расплата – слаще. Я начну с твоих друзей. Сделаю из них… искусство. Как из лошади.
Из тени возле самой избушки *выплыло* нечто. Оно не имело постоянной формы. Это была то высокая, тощая тень с неестественно длинными руками, то – клубящаяся чёрная масса с множеством блестящих точек, похожих на глаза. Оно парило над снегом, не оставляя следов. Холод от него шёл физический, обжигающий кожу.
– Смотри на меня! – крикнул Варлам, ударяя палкой о землю. – Я, Варлам, внук Ойуна Тэриса, вызываю тебя на суд места! Ты нарушил договор! Ты вышел за пределы своей земли! Ты тронул людей!
Тень замерла. Потом медленно повернулась к старику. Давление сместилось.
– Старый шум, – прозвучало презрительно. – Твой дед был силён. Ты – слабый отголосок. Ты не можешь меня судить.
– Не я! – Варлам встал, расправив плечи. В лунном свете он вдруг показался выше, мощнее. – Судит это место! Земля, на которой стояла его юрта! Воздух, которым он дышал! Огонь, который он разводил! Духи-хозяева, которых он чтил! Они свидетели твоего договора с ним! Ты – страж. Не палач для всех подряд!
Из-под снега вокруг заимки, будто в ответ, потянулись тонкие струйки тумана. Они вились, переплетались, образуя бледные, едва уловимые силуэты. Их было много. Они молча обступили поляну. В них не было угрозы. Было ожидание. Любопытство.
*Абаасы* сжался, как бы готовясь к прыжку. – Он пришёл на мою землю! Он осквернил её своим страхом и ложью!
– А ты вышел за её пределы! – не сдавался Варлам. – Ты преследовал его в машине! Ты убил собак в посёлке! Ты пугаешь людей! Ты нарушил баланс!
Это был судебный спор на языке, непонятном мне, но смысл был ясен: Варлам апеллировал к некому древнему закону, правилам игры между духами и людьми.
– Он мой! – взревело существо, и его форма на мгновение стала чёткой – гигантский, рогатый силуэт с когтями, способными вспороть живот. – Он отдал себя словом!
– Мое слово было ложью! – закричал я, вступая в спор. Меня трясло, но я выкрикнул это. – Ложь – это моя природа! Я не мог дать другое слово! Ты взял лошадь – честную, простую тварь! А я – нет! Я нечестный! Гнилой! Как ты можешь требовать честности от гнилого дерева?!
Наступила пауза. Даже туманные силуэты замерли.
– Ты… признаёшь это? – голос *абаасы* прозвучал с искренним удивлением.
– Да! – я упал на колени в снег. Не от страха. От бессилия. От того, что наконец сказал правду. – Я признаю! Я – врун, трус и эгоист! Я принёс свою скверну сюда! Я виноват! Но эти люди – нет! Сергей, Айталина, Дима, весь посёлок – они не виноваты! Бери меня! Делай со мной что хочешь! Но оставь их! Это – моё настоящее слово! Не сделка! Не обман! Просто… правда.
Я заплакал. Горько, по-детски, уткнувшись лицом в холодный снег. Вся моя шелуха, весь надетый за годы цинизм, слетели. Осталось только это – жалкое, ничтожное, но настоящее существо.
Давление исчезло. Холод отступил. Я поднял голову.
*Абаасы* стоял неподвижно. Его форма снова стала неопределённой. Туманные духи-свидетели медленно сдвинулись, окружив его, но не нас.
– Правда, – прозвучал голос, но теперь в нём не было ярости. Было раздумье. – Горькая. Несладкая. Непитательная. Ты предлагаешь мне себя… но ты пустой. В тебе нет страха сейчас. Есть только… стыд. А стыд… он невкусный.
Варлам сделал шаг вперёд. – Он выплатил долг. Правдой. Он признал свою природу. Ты не можешь взять то, что не имеет ценности в твоём мире. Его душа, в её нынешнем виде, тебе не нужна. А эти люди, их страхи – они не были частью твоего договора. Ты нарушил закон. Уходи. Вернись в свои границы. Охраняй заимку. Забывай.
Существо медленно попятилось к развалинам сруба. Оно, казалось, колебалось. – Он… разочаровал. Обещал много. Дал мало.
– Таковы люди, – сказал Варлам. – Они часто разочаровывают. Но их правда – сильнее их лжи. Уходи.
*Абаасы* издал последний звук – что-то вроде разочарованного шипения – и растворился в чёрном проёме двери. Туманные силуэты тоже стали таять, сливаясь с ночным воздухом.
Тишина вернулась. Но теперь это была обычная, лесная, живая тишина. Луна снова выглянула из-за облаков.
Я сидел на коленях, не в силах пошевелиться. Сергей подошёл, протянул руку.
– Вставай. Всё.
– Всё? – переспросил я хрипло.
– Всё, – подтвердил Варлам. Он выглядел уставшим до полусмерти, но в его глазах был слабый огонёк. – Он ушёл. Заключён обратно в свои границы. Он не забудет тебя, но больше не тронет. Ты для него теперь… как несъедобный гриб. Пометил, но не взял.
Мы шли обратно молча. Я не чувствовал облегчения. Я чувствовал опустошение, как после тяжёлой болезни. Но внутри, в самой глубине этой пустоты, было крошечное, тёплое зёрнышко. Честность. Оно было незнакомым и потому пугающим. Но оно было моим.
Через неделю собаки у Варлама не воскресли, конечно. Но пятно на стене у учительницы высохло и больше не появлялось. Трубы у электрика оттаяли, и новых поломок не случилось. Посёлок потихоньку вернулся к своему ритму – медленному, суровому, но своему.
Я остался. На целых три месяца. Дождался, когда Дима нашёл мне работу – не ахти какую, помощником в местном лесничестве. Составлять бумаги, вести учёт. Работа была простой, честной. Я жил в маленьком домике, который мне выделили. Помогал Айталине по хозяйству, учился у Сергея различать следы на снегу и не материться при виде медведя (последнее давалось тяжело).
С Варламом я разговаривал часто. Он стал мне чем-то вроде деда, которого у меня никогда не было. Он не учил жизни. Он просто рассказывал истории о духах, о животных, о том, как всё в этом мире связано. И я слушал. Без скепсиса. С уважением.
Я не стал святым. Цинизм – штука въедливая. Иногда я ловил себя на старой, грязной мысли, на желании схитрить. Но теперь я это замечал. И старался не идти на поводу. Это было как заново учиться ходить.
Когда пришла весна, и снег начал таять, обнажая чёрную, напитанную водой землю, я понял, что пора. Не потому, что мне стало скучно или тяжело. А потому что я был готов. Готов вернуться в свой мир. Не с пустыми руками и не с чувством бегства. А с чем-то, что приобрёл здесь.
Перед отъездом я пришёл к Варламу. Мы сидели на крыльце, пили чай с брусникой.
– Спасибо, – сказал я.
– Не за что, – отмахнулся он. – Ты сам всё сделал.
– Я еду в Москву. Попробую… начать сначала. Честно.
Он кивнул. – Дух города – другой. Он не *абаасы*. Он проще и сложнее. Деньги, зависть, спешка. Твой старый страх. Но теперь ты знаешь его в лицо. И знаешь, что ложь – худший способ с ним договориться.
Я уехал. Вернулся в свою панельку в Балашихе. Долги никуда не делись. Но я стал их платить. Медленно, по копейке. Нашёл работу в маленькой, честной конторе, которая занималась оформлением документов на жильё. Без обмана, без накруток. Зарплата была в три раза меньше прежней. Но я спал спокойно.
Иногда, особенно в метро, в толпе, я чувствовал то старое, знакомое ощущение – пустоты, всеобщего страха, которым можно торговать. И мне на секунду казалось, что где-то на периферии зрения мелькает знакомая, нестабильная тень. Но я просто делал глубокий вдох, вспоминал ледяной воздух якутской тайги, твёрдый взгляд Варлама и чувствовал в кармане гладкий камушек – подарок Сергея на удачу.
Тень отступала. Она не исчезла навсегда. Возможно, она просто ждала, пока я снова стану лживым и пустым. Но это был уже не я. Тот Артём, что торговал чужими страхами, остался на той поляне, на коленях в снегу. А этот, новый, небогатый, но цельный, шёл вперед. Не торгуясь.
Это и был мой хэппи-энд. Не победа над злом. Не богатство и слава. А тихая, упрямая победа над самим собой. И знание, что самые страшные духи живут не в тайге, а в зеркале. И договориться с ними можно только одним способом – перестать врать своему отражению.
Вот и вся история. Не самый страшный рассказ, да? Но самый честный из тех, что я могу рассказать. А в нашем деле, как выяснилось, честность – лучшая защита. От всего.