Мясо для Ктулху
– Она опять говорит про шкаф, – голос в трубке звучал так, будто его владелец пытался шептать и кричать одновременно. – Про тот, что в прихожей. Говорит, что он… дышит.
Я прижал телефон к уху плечом, освобождая руки, чтобы запихнуть в рюкзак последнюю банку с солью. Не обычной, а той, что настаивалась на серебряных монетах и полыни. Пахло адски.
– И что вы хотите, Сергей Петрович? Чтобы я приехал и убедил ваш шкаф делать дыхательную гимнастику потише? Или чтобы я поговорил с вашей тещей? По телефону, например. У меня есть спецтариф «Разговор с упырем».
На том конце помолчали. Слышалось частое, нервное дыхание.
– Вы… вы же ведьмак. Вам платят за такие вещи.
– Во-первых, «ведьмак» – это термин из фэнтези, и он меня бесит, – отчеканил я, застегивая рюкзак. – Я – специалист по нетипичным паранормальным инцидентам. СПНИ. Во-вторых, мне платят за результат. А результат в деле с говорящей мебелью всегда один: либо мебель, либо клиент оказываются полными фейками. Обычно – клиент. Вы точно готовы к такому раскладу?
– Она не просто говорит! – Сергей Петрович сорвался на визгливый шепот. – Вчера… вчера она засунула в щель между дверцами свою руку. До локтя. И что-то там гладила. А когда вытащила… Глеб Олегович, на руке не было кожи. Чистая, розовая мышечная ткань. Без крови. Она посмотрела на это и засмеялась.
Я замер. Чёрный юмор, как дурная привычка, мгновенно испарился.
– Она сейчас где?
– В своей комнате. Сидит и смотрит на эту руку. Улыбается. Жена в истерике, я заперся в ванной. Приезжайте. Ради всего святого. Мы заплатим. Сколько скажете.
В его голосе не было лжи. Только животный, потный страх.
– Адрес. Быстро.
Он выпалил адрес где-то на окраине, в спальном районе, который строили еще при Брежневе и с тех пор этот район только обрастал мрачной славой. Я бросил телефон на стол, схватил рюкзак и куртку. На пороге обернулся, взгляд упал на фотографию в рамочке на комоде. Я, молодой и глупый, с матерью на фоне нашего старого деревенского дома. Улыбаемся. Я сгреб фотографию в рюкзак – талисман, привычка. Плохая примета ехать на вызов без неё.
– Ладно, шкаф, – пробурчал я, выскальзывая из квартиры. – Посмотрим, что у тебя там за дышло.
Меня зовут Глеб. Глеб Олегович Нестеров. И да, я – городской ведьмак. Хотя я и продолжаю морщиться от этого слова. Моя бабка, у которой я вырос в глухой деревне под Вологдой, называла бы меня «знающим». Она и научила всему, что знала сама: как читать знаки в природе, как разговаривать с духами места, как готовить обереги и отвары от сглаза. Она знала старые слова и старые ритуалы. А еще она знала, что мир – это не только то, что видят глаза. Под тонкой пленкой обыденности кишит, шевелится и иногда прорывается наружу нечто другое. Древнее. Часто – голодное.
Я же, в отличие от бабки, получил современное образование. Психологический факультет. Думал, буду кабинетным терапевтом, разгребать чужую душевную грязь. Ирония судьбы. Теперь я разгребаю грязь иную, а психология помогает не сойти с ума и понимать, когда перед тобой настоящий полтергейст, а когда – просто невроз, пахнущий жареным.
После смерти бабки я вернулся в город, пытался жить обычной жизнью. Не вышло. Знания просились наружу. Сначала помогал знакомым – снять порчу, очистить квартиру после тяжелой смерти. Потом пошли рекомендации. Потом я повесил в интернете скромный баннер: «СПНИ. Решение проблем необъяснимого характера. Конфиденциально. Дорого». Оказалось, в городе с миллионным населением проблем «необъяснимого характера» – как собак нерезаных. Большинство – ерунда, истерика, игра воображения. Но иногда…
Иногда попадалось что-то настоящее. Как тот случай с лифтом в старом доме на Кирова, который забирал людей не на нужный этаж, а в какой-то межэтажный лимб, где время текло иначе, и они возвращались поседевшими за пять минут. Или история с детскими рисунками в поликлинике, которые оживали и начинали… влиять на реальность. Вот после поликлиники я и купил себе полноценный набор «отмычек» для неправильной реальности: соль, железные опилки, церковные свечи (хоть и не особо верующий), травы, собственноручно отлитые серебряные пули (крайняя мера) и старый, но заточенный тесак – чисто для психологического эффекта. И для физического, если что-то окажется вполне материальным.
Машины у меня нет. Не по карману. Да и в пробках не люблю торчать. Поэтому я перемещаюсь на общественном транспорте, что добавляет сюрреализма: сидишь в забитой маршрутке, пахнет чебуреками и потом, а ты в рюкзаке везешь набор для экзорцизма жилого помещения.
Пока ехал, в голове прокручивал возможные варианты. Теща, которая сходит с ума? Вполне. Шизофрения с тактильными галлюцинациями – не редкость. Но описание руки… слишком уж специфично. Фокус? Может, старуха сама как-то… сняла кожу? Брр. Самооговор? Маловероятно. Оставался вариант, в который я не особо хотел верить: инфицирование места.
Бывает так, что определенная локация – дом, комната, угол – «заболевает». Обычно из-за сильного, извращенного эмоционального выброса: насилие, длительная ненависть, ритуал. Место впитывает эту грязь, как грибница, и начинает прорастать аномалиями. Шкаф, который «дышит» и требует плоти… Звучало как классический симптом такого заражения. Очаг – в шкафу. Теща стала первой жертвой, проводником. Значит, процесс уже пошел. И если его не остановить, шкаф перестанет довольствоваться кожей с одной руки.
Маршрутка выплюнула меня у знакомой пятиэтажки-хрущевки. Подъезд был темным, с выбитыми стеклами и граффити на стенах. Лифт, судя по табличке, не работал со времен застоя. Поднимался пешком на пятый этаж. Воздух пах затхлостью, кошачьей мочой и чем-то еще… сладковатым, приторным. Как будто в подъезде кто-то разлил старый сироп и забыл.
Дверь нужной квартиры была обитая дерматином, потертым до состояния наждачки. Я постучал. Из-за двери – тишина. Затем шаркающие шаги. Щелчок засова.
Дверь приоткрылась на цепочку. В щель блеснул один испуганный глаз.
– Глеб Олегович?
– Он самый. Можете открывать. Я не из СЭС, паспорт спрашивать не буду.
Цепочку сбросили. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, в мятых домашних штанах и тельняшке. Лицо серое, невыспавшееся, глаза бегали. За ним маячила худая женщина в халате – жена, видимо. Она смотрела куда-то за мою спину, словно не решаясь встретиться со мной глазами.
– Где она? – спросил я, переступая порог.
– В-в своей комнате. Дверь закрыта. Мы… мы не решаемся туда зайти, – пробормотал Сергей Петрович.
Квартира была типичной: тесная прихожая, ведущая в узкий коридор. Слева – закрытая дверь. Справа – арка на кухню. И прямо – тот самый шкаф. Обычный, советский, стенка «Версаль» из светлого шпона. Три секции, с глухими дверцами внизу и застекленными полками наверху. Ничего особенного. Если бы не одно «но».
Я подошел ближе. Воздух вокруг шкафа был холоднее. Не намного, градуса на два-три, но моя рука, привыкшая чувствовать перепады, это уловила. И запах. Тот самый сладковатый, приторный запах из подъезда здесь был гуще. В нем угадывались ноты гнили, запрятанной под тоннами дешевых духов.
– Вы чувствуете? – тихо спросил я.
– Что? – Сергей Петрович выглядел потерянным.
– Запах. Сладкий.
– Это… это ее духи, наверное. «Красная Москва». Она ими всегда пользуется.
Я покачал головой. Это была не «Красная Москва». Это был запах разложения, замаскированный под нечто безобидное. Классический прием.
Я присел на корточки, осматривая щель под дверцей шкафа. Ничего. Положил ладонь на дверцу. Дерево было холодным и… влажным. Как будто изнутри его покрыл мелкий конденсат.
– Когда все началось? – спросил я, не оборачиваясь.
– Три дня назад. Светлана – теща – стала жаловаться, что по ночам слышит из шкафа… вздохи. Потом – шепот. Мы не верили, думали, старческий маразм. А позавчера она заявила, что шкаф с ней разговаривает. Просит… – он сглотнул.
– Просит чего?
– Просит мясо. Свежее.
Я вздохнул. Ох, как же я был прав. И как же мне это не нравилось.
В этот момент из-за закрытой двери в конце коридора донесся голос. Старый, скрипучий, но на удивление бодрый.
– Сережа? Кто пришел? Это мясник? Шкаф сказал, что сегодня приедет мясник!
Сергей Петрович задрожал. Его жена тихо вскрикнула и прикрыла рот ладонью.
Я встал, отходя от шкафа. Мой внутренний психолог зашептал: «Больная старуха с бредовыми идеями». Но ведьмак в нем рявкнул: «Бредовые идеи не охлаждают мебель и не снимают кожу!».
– Откройте дверь, – сказал я спокойно.
– Я… я не могу.
– Сергей Петрович. Либо вы откроете дверь, и мы попытаемся ей помочь. Либо я ухожу, а вы остаетесь здесь с дышащим шкафом и тещей, которая скоро начнет засовывать в него не только свои конечности. Выбор за вами.
Он посмотрел на жену. Та, не поднимая глаз, кивнула. Сергей, тяжело дыша, побрел к двери, достал из кармана ключ (оказывается, они ее заперли!) и, дрожащей рукой, вставил его в замочную скважину.
Щелчок прозвучал как выстрел.
Дверь открылась.
Комната была маленькой, заставленной старой мебелью. На кровати, спиной к окну, сидела пожилая женщина. Светлана. На вид – крепкая, дородная бабушка, каких тысячи на рынках. Седая, в ярком домашнем халате с цветами. Она улыбалась. Широко, неестественно. Как клоун.
Ее левая рука лежала на коленях. Она была обернута чистым, белым полотенцем, но на его конце, там, где должна была быть кисть, проступало розовое пятно. Без единой капли крови.
Но это было не самое страшное.
Самое страшное были ее глаза. Они смотрели на меня с живым, искренним интересом, даже с одобрением. И в них не было ни капли безумия. Только холодная, расчетливая ясность.
– А, вот и мясник, – сказала она своим скрипучим голосом. – Шкаф тебя ждал. Он говорит, что у тебя… плотная аура. Сочная.
Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это был не бред. Это был отчет. Она говорила то, что слышала. Или то, что через нее говорило нечто иное.
– Здравствуйте, Светлана… – я попытался сделать голос нейтральным, профессиональным. – Меня зовут Глеб. Расскажите, что происходит с вашим шкафом.
Она рассмеялась. Звук был похож на скрип несмазанных петель.
– Что происходит? Он просыпается. Долго спал. Голодный проснулся. – Она наклонилась вперед, понизив голос до конфиденциального шепота. – Он там, внутри. Не в шкафу, понимаешь? Шкаф – это… дверь. Маленькая щелочка. А он – большой. Очень большой. И ему нужно мясо, чтобы просочиться. Немножко. Через щелочку.
– Кто «он»?
Ее глаза затуманились на секунду, будто она прислушивалась к чему-то.
– Он не сказал имени. Он говорит, что имена – для маленьких существ. У него… много ртов. И все хотят есть.
Я медленно шагнул в комнату. Сергей Петрович остался в дверях, бледный как полотно.
– Светлана, вам нужно отойти от этого шкафа. Мы поможем вам. Но для этого вы должны перестать его слушать.
Она покачала головой, все так же улыбаясь.
– Не могу. Он уже внутри. В косточках сидит. Шепчет. Так хорошо шепчет. Говорит, что даст мне молодость. Силу. Только нужно покормить его. Хорошенько покормить. – Ее взгляд скользнул к дрожащему в дверях зятю. – Сережа, ты же не жадный? Ты поможешь накормить нашего гостя?
Сергей Петрович выдавил из себя нечто среднее между стоном и отрицанием. Я понял, что разговаривать бесполезно. Сущность, какая бы она ни была, уже глубоко въелась в старуху. Она была не жертвой в полном смысле. Она стала соучастницей. Повивальной бабкой для чего-то, что пыталось родиться в этот мир через советский гарнитур.
Нужно было действовать быстро. Но для начала – диагностика. Настоящая.
– Сергей Петрович, – не отрывая взгляда от Светланы, сказал я. – Вам с женой нужно уйти из квартиры. Сейчас. Минут на тридцать.
– Куда? – растерянно спросил он.
– В магазин. В кафе. Не важно. Но вас здесь не должно быть. Это не для вашей безопасности. Это для чистоты эксперимента.
Они колебались. Жена что-то тихо прошептала мужу. В ее глазах читалось отчаянное желание сбежать отсюда куда угодно.
– Хорошо… – наконец сказал Сергей. – А вы… а вы с ней?
– Я поговорю со шкафом. С глазу на глаз.
Они ушли, торопливо хватъая куртки в прихожей. Я слышал, как захлопнулась входная дверь, щелкнул замок.
Теперь в квартире остались я, улыбающаяся старуха и голодный шкаф.
– Ну что ж, – сказал я, снимая рюкзак. – Покажи себя, тварь. Без свидетелей.
Я достал мешочек с железными опилками – сталь, особенно ржавая, неплохо показывает энергетические границы. Рассыпал тонкую дорожку поперек коридора, отгораживая комнату Светланы и прихожую со шкафом от остальной квартиры. Бабка наблюдала за мной с любопытством.
– Это зачем? Чтобы не убежал? – спросила она.
– Чтобы знал, где его место, – отрезал я.
Затем я подошел к шкафу, держа в руке маленькое карманное зеркальце – не серебряное, а простое, но заряженное отражением лунного света на убывающую луну. Иногда аномалии не любят смотреть на себя.
Я приоткрыл левую дверцу.
Тьма. Густая, бархатная, нерассеиваемая светом из прихожей. И холод. Оттуда пахнуло таким холодом, что у меня перехватило дыхание. И запах… запах сладкой гнили стал почти осязаемым.
Я поднес зеркальце, пытаясь поймать отражение внутренностей шкафа.
В зеркале я увидел не полки и не висящие вещи.
Я увидел глубину. Бесконечную, пульсирующую, устланную чем-то блестящим и влажным, словно внутренности гигантского зверя. И в этой глубине что-то шевелилось. Множество чего-то. Как щупальца, или пальцы, или языки…
Из шкафа донесся звук. Не вздох. Не шепот.
*Щелк.*
Как будто сомкнулись челюсти где-то очень далеко и очень близко одновременно.
Я резко захлопнул дверцу, отпрыгнув назад. Сердце колотилось как бешеное. Это было не просто «инфицирование места». Это была дыра. Маленькая, как и говорила старуха, но дыра. Прямо в ткань реальности. И через нее что-то пыталось просочиться, используя шкаф как шлюз, а старуху – как проводника-привратника.
Нужно было запечатать. Срочно. Но как? Обычные методы для духов или полтергейстов тут не катили. Это было масштабнее. Глубже.
Я повернулся к Светлане. Она все так же сидела на кровати, гладя своей страшной, обнаженной рукой одеяло.
– Он тебя увидел, – радостно сообщила она. – Понравился ты ему. Говорит, у тебя крепкий дух. Вкусный.
– Передай ему, что солью отрыгнется, – проворчал я, роясь в рюкзаке.
Достал свечи. Не церковные, а самодельные, из пчелиного воска с вплавленными в него иглами чертополоха. Расставил их по углам комнаты, зажег. Пламя заколебалось, затем вытянулось вверх тонкими, почти синими столбиками. Температура в комнате упала еще на несколько градусов. Бабка перестала улыбаться. Ее лицо стало внимательным, настороженным.
– Что ты делаешь, мальчик? – спросила она уже без прежней игривости.
– Закрываю буфет. Обед отменяется.
Я взял банку с заряженной солью и подошел к шкафу. Отвинтил крышку. Резкий, горько-травяной запах полыни перебил сладкую вонь.
– Слушай сюда, – сказал я, обращаясь к темноте за дверцами. – Ты незваный гость. И гость непрописанный. По закону – а закон тут я – подлежишь выселению. Заткни свои рты и уползай обратно, откуда приперся.
И высыпал всю банку соли на пол перед шкафом, толстой белой линией.
Произошло вот что: соль, коснувшись линолеума, зашипела. Не просто рассыпалась, а именно зашипела, как на раскаленной сковороде. Из щели под шкафом повалил густой, черный, как смоль, дымок. Он пах паленым мясом и серой.
Из комнаты Светланы раздался крик. Не испуганный, а яростный, животный.
– НЕТ!
Я обернулся. Бабка вскочила с кровати. Ее лицо исказила гримаса нечеловеческой злобы. Глаза потемнели, стали абсолютно черными. Она двинулась ко мне, но, переступив порог комнаты, наткнулась на дорожку из железных опилок. Раздался еще один шипящий звук, и она отпрянула, как от электрического разряда, задергав обожженной ногой. На ее босой ступне выступили красные волдыри.
– Стоять! – скомандовал я, хотя был почти уверен, что это бесполезно.
Она зарычала. Низко, по-звериному. Ее обнаженная рука сжалась в кулак, мышцы играли под розовой кожей жутковато-равномерным рисунком.
– Он голоден! – проревела она уже не своим, а каким-то надтреснутым, многослойным голосом. – Он хочет выйти! Ты не смеешь! Мы нашли его! Мы разбудили! Он даст нам силу!
«Мы». Значит, не только она. Кто еще? Может, и Сергей с женой как-то причастны, сами того не ведая? Позже. Сначала – остановить это.
Шкаф задрожал. Вся его массивная конструкция затряслась, заскрипела. Из-за дверей послышался нарастающий гул, как будто внутри работал гигантский мотор. Белая линия соли начала чернеть, кристаллы лопались с тихими, хрустящими звуками.
Черт. Соль не держит. Энергии слишком много.
Я отступил к своему рюкзаку, нащупывая внутри тесак. Рука наткнулась на что-то твердое и холодное – серебряную пулю в обойме. Не время. Еще не время.
В этот момент шкаф распахнулся.
Обе дверцы откинулись сами, со звуком рвущейся ткани. Внутри больше не было тьмы. Там было… пространство. Искаженное, пульсирующее. Стенки шкафа, полки – все растянулось, образовав туннель, уходящий в зияющую, невероятную глубину. И из этого туннеля, извиваясь, медленно стало выползать нечто.
Это было похоже на щупальце, но не из плоти, а из сгущенной тени, из жидкой черноты. На его конце зияла круглая, беззубая пасть, испускающая тот самый сладкий запах. Оно протянулось через порог соли, шипя и дымясь, но не останавливаясь, и потянулось прямо ко мне.
Я выхватил тесак и рубанул.
Клинок прошел сквозь щупальце, как сквозь густой дым. Оно дрогнуло, расползлось на миг, но тут же снова собралось, продолжая движение. Холодок от него достиг моей руки – ледяной, проникающий до костей.
Отступать было некуда. За моей спиной – дорожка из опилок и беснующаяся старуха. Я сделал шаг в сторону, в прихожую, и… споткнулся.
Нога провалилась сквозь пол.
Нет, не провалилась физически. Просто линолеум в том месте внезапно стал мягким, студенистым. Я по колено погрузился во что-то холодное и липкое. Пол «заболел». Инфекция распространялась.
Щупальце нависло надо мной. Пасть расширилась.
И тут в моей голове, пробиваясь сквозь панику, заработал мозг. Бабка говорила: «Шкаф – это дверь. Он – большой. Ему нужно мясо, чтобы просочиться». Чтобы просочиться. Значит, он еще не здесь полностью. Эта дыра мала. Эти щупальца, эти тени – всего лишь «слюна», вытягиваемая наружу голодом. Чтобы протащить больше, нужна плоть. Плоть как проводник, как увеличивающая линза.
Значит, нельзя дать ему плоть. Никакую. Даже мою.
Но как отбиться? Железо? Соль? Не действуют в полную силу. Нужно атаковать не щупальце, а саму дыру. Закрыть шлюз.
Я из последних сил выдернул ногу из разжиженного пола (он с чавкающим звуком отпустил меня) и откатился к стене. Щупальце ударило в то место, где я только что стояло, оставив на линолеуме черный, обугленный след.
Мой взгляд упал на свечи в комнате. Синее пламя. Огонь. Очищающий огонь.
Обычный огонь мог не подействовать. Но это был не совсем обычный. И у меня была идея. Безумная, отчаянная.
– Эй, бабушка! – крикнул я Светлане, которая, уткнувшись в преграду из опилок, яростно рычала. – А шкаф-то сказал, что он сильнее огня? Говорил?
Она обернулась ко мне, черные глаза сверкнули.
– Огонь – ничто! Он старше звезд! Он жил в темноте, когда не было еще солнца!
– Отлично, – пробормотал я. – Проверим.
Я рванулся обратно в комнату, перепрыгнув через опилки. Бабка кинулась ко мне, но я успел схватить одну из свечей со стола. Пламя обожгло пальцы, но я не отпустил.
– Держи, голодный! Гостинец!
И швырнул горящую свечу прямо в зияющий туннель шкафа.
Свеча, вращаясь, полетела в пульсирующую черноту.
На секунду ничего не произошло.
Потом из глубины туннеля донесся звук. Не шипение. Не рык. А нечто похожее на высокий, пронзительный визг, такой, что у меня заложило уши. Синее пламя свечи вспыхнуло внутри шкафа ослепительным белым факелом. Туннель затрепетал, сжался. Выползшее щупальце дернулось, начало быстро втягиваться обратно.
– НЕТ! – завопила Светлана уже полностью чужим голосом. Она бросилась не на меня, а к шкафу, словно пытаясь заслонить его своим телом.
Я не стал ждать. Схватил вторую свечу, третью – все, что было под рукой, – и швырял их в черный провал. Каждая вспышка белого огня сопровождалась тем же визжащим звуком, от которого ломило виски. Туннель начал коллапсировать. Его «стенки», растянутое дерево шкафа, стали трескаться, скрипеть, сжиматься обратно к своим нормальным размерам.
Шкаф захлопнулся. Сам. С таким грохотом, что с потолка посыпалась штукатурка.
Наступила тишина. Глухая, давящая.
Я стоял, тяжело дыша, в руках зажата последняя свеча. Пол под ногами снова был твердым. След от щупальца почернел, но был просто пятном.
Светлана лежала на полу перед шкафом. Не двигалась.
Я осторожно подошел, перевернул ее. Ее глаза были закрыты. Дыхание – поверхностное, но ровное. Чернота из глаз ушла. На лице не осталось ни улыбки, ни злобы. Просто изможденное, старое лицо спящей женщины. Рука… розовая, безкожая рука все так же лежала рядом. Теперь она выглядела просто как страшная медицинская аномалия.
Я потрогал шкаф. Дерево было теплым. Почти горячим. Запах сладкой гнили улетучился, сменившись запахом гари и озона. Дыра закрылась. На время? Навсегда? Я не был уверен. Но сейчас – закрылась.
Я погасил свечи, собрал свои вещи. Сел на пол в прихожей, прислонившись к стене, и достал из рюкзака фотографию. Смотрел на улыбающееся лицо мамы. «Вот, мам, – думал я. – Работа у меня такая. Ужинаю с демонами из мебели».
Через полчаса вернулись Сергей Петрович с женой. Они замерли на пороге, глядя на лежащую тещу и на меня, сидящего в истощении на полу.
– Все кончилось? – тихо спросил Сергей.
– Не совсем, – честно ответил я. – Очаг погашен. Сущность отброшена. Но ваша теща… она была проводником. Ее разум, ее тело – все это было связано. Связь оборвана резко. Последствия могут быть разными.
– Она… умрет? – спросила жена, и в ее голосе прозвучало не столько горе, сколько страх.
– Не знаю. Но вам здесь больше жить нельзя. Это место заражено. Может, не так сильно, но корни остались. И шкаф этот нужно уничтожить. Не просто выбросить, а сжечь. Вместе с вещами. Лучше – на пустыре, подальше от домов. И никогда, слышите, никогда не приносите в дом старую мебель, особенно если не знаете ее историю.
Они кивнули, слишком потрясенные, чтобы спорить.
– Мои условия: оплата на карту в течение суток. Сумму озвучу позже. Плюс – вы свяжетесь со мной через неделю, сообщите, как дела у Светланы и что с местом. Если что-то пойдет не так – звоните сразу. Поняли?
– Да, да, конечно, – закивал Сергей Петрович, уже доставая кошелек. – Спасибо вам… не знаю, как и благодарить.
– Деньгами, – устало сказал я. – Только деньгами.
И вышел из квартиры. На лестничной клетке запах сладости почти выветрился. Я спустился вниз, вышел на улицу. Был вечер. Горели фонари. Люди шли с работы, торопились по своим делам. Обычный мир. Тонкая пленка.
Я достал телефон, собираясь вызвать такси. Палец замер над экраном. В голове пронеслась мысль: «А что, если там, в той глубине, за всеми этими маленькими дырами, существует одно большое существо? И все эти шкафы, зеркала, подвалы – просто его щупальца, его вкусовые рецепторы, раскиданные по нашему миру?»
Я тряхнул головой, отгоняя бред. Не сегодня. Сегодня я устал. Сегодня я просто выжил.
Но где-то в глубине души ведьмак, наследующий знаниям от деревенской знахарки, шептал: «А что, если?..»
Неделя прошла в обычном, напряженном ритме. Два вызова на «шумных духов» в новостройке (оказалось, скрипели трубы), один случай явной порчи на безденежье (клиентка просто транжира, пришлось работать психологом) и один интересный, но не опасный феномен – в библиотеке книга по средневековой алхимии сама перелистывала страницы. Я зарядил место серебряной пылью – перелистывания прекратились.
Деньги от Сергея Петровича пришли исправно, сумма была приличной. От звонка он, правда, уклонился. Не отвечал. Я решил не давить – люди после такого часто хотят забыть всё, как страшный сон.
Но забыть не получилось. По крайне мере, у меня. Образ того туннеля, той пульсирующей черноты, преследовал меня. По ночам я просыпался от ощущения ледяного прикосновения к ноге, хотя в комнате было тепло. Я стал чаще смотреть на старую мебель, особенно в домах клиентов, ища признаки влажности, искажения пространства.
Мой внутренний детектив и психолог сходились во мнении: случай был не закрыт. Только закрыта дыра. Но причина ее появления? Почему именно в той квартире? Почему через этот шкаф? Светлана говорила: «Мы нашли его. Мы разбудили». Кто эти «мы»?
Я позвонил Сергею Петровичу еще раз. На этот раз он снял трубку.
– Алло? – голос звучал устало, но без прежней паники.
– Глеб Нестеров. Как дела?
– Глеб Олегович… Да вроде… Светлана в больнице. В психоневрологическом диспансере. Врачи говорят, тяжелый психоз, бред, самоповреждение. Руку… руку ампутировали. Заражение началось.
Мне стало не по себе. Значит, та плоть была уже мертва. Заражена чем-то изнутри.
– А квартира?
– Мы… мы съехали. Временную снимаем. Шкаф, как вы велели, вывезли на свалку, сожгли. Сгорел странно… почти без дыма, и пламя было… зеленоватое.
Зеленоватое пламя. Это что-то значило, но что именно – мои знания не простирались так далеко.
– Сергей Петрович, мне нужно понять, откуда этот шкаф взялся. Вы его покупали? Находили?
Молчание. Затянувшееся.
– Это… это Светлана притащила. Лет пять назад. С чердака своего старого дома, в деревне, под Калязином. Дом должен был идти под снос. Она сказала, что жалко доброе дерево. Шкаф был старый, но крепкий. Мы его отреставрировали, покрасили… – он снова замолчал, потом добавил тихо, испуганно: – Вы думаете, из-за этого? Из-за деревни?
– Может быть. Вы не знаете историю того дома?
– Знаю только, что он достался Светлане от ее тетки. А та… та была, как говорили, со странностями. Колдуньей деревенской. Все ее боялись.
Вот оно. Корень. Деревенская колдунья. Чердак ее дома. Шкаф мог быть не просто мебелью. Он мог быть… инструментом. Или хранилищем. А потом, годы спустя, голодное нечто, прикормленное или призванное когда-то теткой, проснулось. И нашло проводника в лице впечатлительной старухи.
– Спасибо, – сказал я. – Вы мне очень помогли. Держитесь. И… будьте осторожны с вещами из прошлого.
Я положил трубку. Калязин. Всего пару часов езды. Дело, казалось бы, закрыто. Очаг в городе ликвидирован. Источник – в деревне, в доме, который, вероятно, уже снесен. Можно выдохнуть.
Но не получилось. На следующий день пришло сообщение. С незнакомого номера.
«Глеб Олегович? Меня зовут Анна. Я племянница Сергея Петровича. Он дал ваш номер. У меня… проблема. Похожая. Только не со шкафом. С зеркалом. В доме моей бабушки, в той же деревне под Калязином. Оно… оно показывает не то, что должно. И шепчет. Можете помочь? Я заплачу.»
Я долго смотрел на экран. Интуиция выла сиреной. Это была ловушка. Или закономерность. Источник не был уничтожен. Он просто переключился на другую «точку входа». На другую вещь из того же проклятого дома.
Я написал: «Расскажите подробнее. Что именно показывает зеркало?»
Ответ пришел почти мгновенно: «Оно показывает комнату. Но не мою. Другую. Старую. И в ней кто-то есть. Он поворачивается, когда я смотрю. И шепчет имя. Мое имя. А сегодня… сегодня из зеркала выпал волос. Длинный, седой. И пахнет… сладковато.»
Сладковато.
Меня бросило в холодный пот. Точно та же симптоматика. Другая вещь, другой проводник (эта Анна, племянница), но суть та же. Сущность ищет новые пути. И, кажется, нашла целую семью, связанную с тем местом, как канал.
Я набрал номер. Ответила молодая, нервная женский голос.
– Алло? Это Глеб?
– Да. Слушайте, Анна. Вам нужно немедленно уехать из того дома. Не смотрите в зеркало. Накройте его плотной тканью, не подходя близко. И приезжайте в город. Мы встретимся.
– Я… я не могу просто так уехать. Бабушка больна, лежачая. Я за ней ухаживаю. И зеркало… оно в ее комнате. Она на него все время смотрит. И улыбается. Так же, как вы описали дядю Сереже про его тещу.
Вот черт. История повторяется. Только теперь два очага? Или один источник питает две точки?
– Хорошо, – сказал я, чувствуя, как меня затягивает в воронку. – Дайте адрес. Я приеду. Завтра.
Она, запинаясь, продиктовала адрес. Та же деревня. Улица, дом. Дом тетки-колдуньи, как я сразу понял.
Положив трубку, я сел и задумался. Ехать одному было безумием. Там, в эпицентре, сила этой штуки может быть в разы больше. Но кого я мог взять? Друзей-ведьмаков у меня не было. Коллеги-парапсихологи – сплошь шарлатаны. Оставалось только одно – лучше подготовиться.
Я потратил остаток дня и весь вечер на приготовления. Переплавил все серебро, что было, в мелкую дробь и смешал ее с толченым чесноком и полынью, получив адскую смесь для обстрела. Наточил тесак до бритвенной остроты. Сварил отвар из зверобоя и чертополоха – для орошения «зараженных» поверхностей. Приготовил несколько новых свечей, на этот раз с добавлением своей крови – отчаянная мера, но кровь «знающего» иногда работает как усиливающий катализатор.
Перед сном я снова посмотрел на фотографию мамы.
– Прости, мам, – прошептал я. – Кажется, я полез в бутылку, из которой только начинают выползать пробки.
**Кульминация**
Дорога до Калязина заняла два с половиной часа. Деревня оказалась типичной умирающей российской деревушкой: покосившиеся избы, пара ухоженных домов с пластиковыми окнами, и множество – заброшенных. Дом, который мне был нужен, стоял на отшибе, у самого леса. Старый, бревенчатый, с просевшей крышей и заколоченными окнами. Но не весь. Из трубы одной половины дома шел дымок. Значит, там жили.
Меня встретила на пороге молодая женщина лет двадцати пяти. Анна. Худющая, с большими испуганными глазами и темными кругами под ними. Она выглядела так, будто не спала несколько суток.
– Глеб Олегович? Заходите, быстро, – она оглянулась, словно боялась, что ее увидят с посторонним.
В доме пахло старой древесиной, лекарствами и… да, той самой сладковатой нотой. Еле уловимой, но знакомой до тошноты.
– Бабушка в той комнате, – Анна кивнула на закрытую дверь в глубине сеней. – Она почти не встает. Но она… знает, что вы приехали. Сказала: «Наконец-то мясник пришел. Теперь будет пир».
У меня сжалось все внутри.
– Зеркало там же?
– Да. Большое, в резной раме, висит напротив кровати. Бабушка все просит, чтобы его не закрывали. Говорит, что через него к ней гости приходят.
Я поставил рюкзак на пол, начал готовиться. Надел на шею амулет из волчьего клыка и сушеного корня мандрагоры – сильная, но тяжелая защита. В карманы куртки насыпал смесь серебряной дроби. В руку взял тесак.
– Анна, вам нужно уйти. Сейчас. Уехать в райцентр, в кафе, куда угодно. Не возвращаться, пока я не позвоню.
– Но бабушка…
– Ваша бабушка, скорее всего, уже не ваша бабушка. Уходите. Это не просьба, а условие работы.
Она постояла, побледнев, затем кивнула и, накинув куртку, выскользнула за дверь. Я услышал, как завелась старая «Лада» и укатила прочь.
Теперь мы остались один на один. Я, бабушка-привратник и зеркало-дверь.
Я толкнул дверь. Она не была заперта.
Комната была небольшой, заставленной старой мебелью. Воздух – спертый, густой от запаха лекарств и той сладкой гнили. На кровати у окна лежала иссохшаяся, как мумия, старуха. Бабушка. Ее глаза были открыты и смотрели не на меня, а на большое овальное зеркало в тяжелой деревянной раме, висевшее на противоположной стене.
Зеркало было темным. Не просто пыльным, а именно темным, будто в него смотрели не из комнаты, а из глубокого колодца. И в этой темноте что-то шевелилось.
– Пришел… – проскрипела старуха, не поворачивая головы. – Шкаф сказал, что ты сильный. Зеркало ждет. Оно хочет посмотреть на тебя поближе.
– Я не на смотрины, – сказал я, медленно входя в комнату. Мои глаза скользили по стенам, по полу, ища другие аномалии. – Я на дезинфекцию.
– Дезинфекция? – старуха медленно, со скрипом повернула ко мне голову. Ее глаза были такими же, как у Светланы в пик одержимости – черными, бездонными. Но в них горел еще и ум, древний, злобный. Это не была простая жертва. Это была та самая тетка-колдунья. И она явно знала, что делает. – Ты думаешь, ты можешь продезинфицировать вечность? Ты – букашка. Он – голод, который был до времени. Он смотрит на ваш мир, как на сочный плод. И мы… мы – те, кто открываем ему кожуру.
«Мы». Значит, она сознательный союзник. Возможно, именно она когда-то и «нашла» эту сущность, вступила с ней в контакт. И начала кормить. Сначала, наверное, мелкими жертвами. Потом – через вещи, зараженные ее связью с ним. Шкаф. Зеркало. Что еще?
– Зачем? – спросил я, чтобы выиграть время, пока мои глаза привыкали к полумраку.
– Сила, мальчик. Вечная жизнь. Он дает глоток своей мощи – и годы отступают. Боль уходит. Ты чувствуешь себя… богом. – Она приподнялась на локте. Ее рука, худая, с синими прожилками, протянулась к зеркалу. – Он обещал. Обещал забрать меня к себе. В глубину. Где нет ни смерти, ни боли.
Она была не жертвой. Она была невестой. Невестой для чего-то бесконечно чужеродного и голодного. И свадебный подарок – это целый мир на съедение.
В зеркале что-то ответило. Темнота в нем заколыхалась, и из глубины, медленно, начало проступать отражение. Но не моё и не комнаты. Проступала другая комната. Та самая, из сна или кошмара. Старая, с почерневшими от сырости обоями. И в ней стояла фигура.
Высокая, сгорбленная. Очертаниями напоминающая человека, но с непропорционально длинными руками. Лица не было видно – только смутная тень. Но я чувствовал, что оно смотрит прямо на меня.
И шепот. Он исходил не из комнаты, а прямо из глубины зеркала, обходя уши, вливаясь прямо в сознание.
*…плоть… дух… крепкий… войди… стань проводником… стань дверью…*
Звук был липким, холодным. Он вызывал тошноту.
– Нет, спасибо, не на ужин, – сквозь зубы процедил я и, выхватив из кармана горсть серебряной дроби, швырнул ее в зеркало.
Дробь, долетев до стекла, не отскочила. Она провалилась внутрь, как в воду. На поверхности зеркала пошли круги. И из глубины раздался тот самый визг, который я слышал в квартире, но теперь в десять раз громче и яростнее.
Тень в зеркале дернулась. Длинная рука, больше похожая на хлыст из сгущенной тьмы, выстрелила из зеркала прямо в реальный мир.
Я отпрыгнул в сторону. Рука-хлыст ударила в пол там, где я стоял, оставив глубокую, черную, как будто прожженную кислотой, борозду. Дерево пола зашипело.
Старуха на кровати засмеялась – сухим, радостным смехом.
– Да! Да! Возьми его! Он будет лучшим проводником! С ним ты сможешь прийти целиком!
Я понял стратегию. Сущность не просто хотела меня съесть. Она хотела использовать меня, как более мощный, чем умирающая старуха, проводник. Чтобы не «просочиться», а прорваться.
Еще одна щупальцевидная тень вырвалась из зеркала. Я рубил тесаком, отступал. Клинок снова проходил навылет, но теперь тени реагировали – отдергивались, шипели. Серебро в смеси, видимо, давало эффект. Но их становилось больше. Они вылезали из зеркала, как змеи из гнезда, заполняя комнату колышущейся, холодной чернотой.
Одна из них обвила мою ногу. Ледяной ожог прошел через ткань джинсов прямо в плоть. Я крикнул от боли и рубанул вниз. Тень расползлась, но ногу отпустила, оставив ощущение глубокого онемения.
Я откатился к двери. Нужно было закрыть источник! Зеркало! Но как? Оно было не физическим объектом в полной мере, а порталом.
В голове всплыли обрывки бабкиных знаний. «Чтобы закрыть дверь, которую открыли словами, нужно слова же и закрыть. Но слова должны быть сильнее. Или… нужно разбить раму, в которую дверь вставлена».
Рама! Деревянная, резная рама зеркала. Она была физической частью этого мира. И, возможно, якорем.
Я швырнул в зеркало флакон с отваром зверобоя. Стекло разбилось о поверхность, жидкость расплескалась, и зеркало… взревело. Вернее, рев раздался из его глубин. Тени задергались в ярости. Но портал не закрылся.
Еще одна тень обвила мою руку с тесаком. Я выронил оружие. Холод проникал в кость. Еще мгновение – и я буду опутан полностью, стану марионеткой, проводником.
И тут мой взгляд упал на печку-«буржуйку», топившуюся в углу комнаты. Огонь. Настоящий, живой огонь.
Я рванулся к печке, сдирая с себя обвивающую тень (она отставала, словно горячая смола). Рука онемела, но я смог левой, рабочей рукой, схватить железную кочергу, торчавшую в топке. Ее конец раскалился докрасна.
– Любишь тепло, тварь?! – закричал я и, развернувшись, со всей силы ткнул раскаленным железом не в зеркало, а в его деревянную раму.
Раздался треск. Не просто треск дерева. Это был звук рвущейся связи. Рама, в которую я вогнал раскаленный металл, почернела в этом месте, пошла трещинами. Зеркало завибрировало, его поверхность задрожала, как вода во время землетрясения.
Тени, заполнявшие комнату, затрепетали и начали стремительно втягиваться обратно. Визг из глубин стал пронзительным, невыносимым. Я вытащил кочергу и ударил снова, выше, ломая резной орнамент.
Старуха на кровати завопила. Не от страха, а от бешенства.
– НЕТ! Ты разрушаешь все! Ты лишаешь нас дара!
Она встала. Несмотря на свою дряхлость, она поднялась с кровати с неестественной легкостью. Ее черные глаза полыхали ненавистью. Она шагнула ко мне, и в руке у нее блеснул старый, огромный нож для разделки мяса. Откуда он у нее – было непонятно.
– Я открою другую дверь! На твоей плоти!
Она бросилась на меня, но ее движения были резкими, неуклюжими. Я успел отскочить, и ее удар пришелся по раме зеркала. Нож вонзился в дерево рядом с местом, куда я бил кочергой.
И случилось нечто непредвиденное.
Рама, поврежденная и огнем, и железом, и теперь еще и ударом ножа, издала громкий, сухой хруст. И треснула не просто так. Она треснула по всей окружности. Зеркало, потеряв опору, не упало. Оно… зависло. А потом его темная поверхность вздулась, как мыльный пузырь, и лопнула.
Но не осколками стекла.
Из разорванного портала хлынул поток. Не тени. Не щупалец. Нечто иное. Как черный, живой песок, как роящаяся саранча из тьмы. Он хлестнул в комнату волной. И в этой волне я увидел мириады крошечных, зубчатых ртов, безумных глаз-точек, сплетения щупалец тоньше волоса. Это была не конечность сущности. Это была ее плоть. Ее истинная плоть, просочившаяся через разорванный шлюз.
Волна накрыла старуху. Она даже не успела крикнуть. Одно мгновение – она стояла с ножом в руке. Следующее – ее фигура исчезла в бушующем черном потоке. Раздался короткий, влажный хруст, словно кто-то разжевал сухарь. И все.
Поток, поглотив ее, не остановился. Он пополз по полу, по стенам, пожирая все на своем пути. Дерево темнело, рассыпалось в труху. Ткань – исчезала. Он был голодом, воплощенным в движении.
Я оказался прижат к печке. За моей спиной – раскаленное железо. Передо мной – наступающая стена небытия.
Мысли метались. Бабка когда-то говорила про «пожирателей краев мира». Про то, что есть вещи, для которых наша реальность – просто плесень на стене их бытия. И бороться с ними огнем и железом – все равно, что пытаться потушить лесной пожар зажигалкой.
Но я не собирался умирать. Не здесь. Не так.
Я схватил кочергу снова. Она все еще была горячей. И вспомнил про свечи. Свечи с моей кровью. Они были в рюкзаке, в прихожей. До них – три метра через поток.
Безумие. Чистой воды безумие.
Я сделал шаг вперед, прямо на ползущую черную массу.
Холод. Абсолютный, пронизывающий до костей. Ощущение, будто миллионы невидимых игл впиваются в ноги, пьют тепло, жизнь, саму память о тепле. Я закричал, но звук куда-то втягивался, терялся в гуле пожирающей массы.
Я шагнул еще раз. Ноги почти не слушались. Голова кружилась. Черная жижа уже поднималась по моим ботинкам, щипала голени сквозь ткань.
Еще шаг. Рюкзак был в метре. Я протянул онемевшую руку. Пальцы нащупали ремень.
В этот момент из потока прямо передо мной выросло нечто. Подобие головы на гибкой шее. Без глаз, без рта – просто сгусток вращающихся, крошечных челюстей. Оно наклонилось ко мне.
Я вонзил в него раскаленную кочергу.
Раздался не визг, а нечто похожее на звук лопающихся пузырей по всему объему потока. «Голова» расползлась. Я рванул рюкзак на себя, расстегнул его одной рукой, нащупал внутри сверток со свечами. Достал одну. Она была холодной, восковой.
Мне нужен был огонь. Печка была за спиной. Но чтобы до нее добраться, нужно было отступить через поток обратно.
Я обернулся. Черная масса уже почти полностью заполнила комнату. Окно, стены, пол – все исчезало под ней, превращаясь в пустоту, в выцветшее, безжизненное пятно.
Нет пути назад. Только вперед. Сквозь.
Я зажал свечу в кулаке, прижал ее к своему запястью, там, где пульсировала жила. И прошептал слова, которым меня учили не для таких случаев, а для призыва малых духов-помощников. Но других слов у меня не было. Я вложил в них всю свою волю, весь страх, всю ярость и отчаянное желание жить.
– *Дух мой – свет во тьме. Кровь моя – огонь во льду. Что рождено от меня – пусть горит не для вас, а против вас!*
И я с силой ударил кулаком со свечой о край печной дверцы.
Воск треснул. И загорелся.
Не просто фитиль. Вся свеча вспыхнула ослепительным, бело-золотым пламенем. Оно было живым, теплым, настоящим. Оно не просто горело – оно пело тихим, чистым звоном в нарастающем гуле пожирающей тьмы.
Я поднял горящую свечу над головой.
– НА! ПОЖРИ ЭТО!
И швырнул ее прямо в центр наступающего черного потока.
Горящая свеча упала в черную жижу.
На секунду ничего. Потом…
Свет. Взрыв света, но беззвучный. Белое пламя разлилось от точки падения со скоростью лесного пожара. Оно не жгло предметы. Оно жгло тьму. Черная масса завизжала тысячами голосов, начала сжиматься, сворачиваться, испаряясь под белым огнем. Он пожирал пожирателя.
Свет бил в глаза, я зажмурился. Чувствовал, как жар отступает, сменяясь ледяным ветром, дующим… куда-то. В разрыв. В ту самую дыру, которая теперь не просто зияла, а была охвачена очищающим пламенем изнутри.
Звук рвущейся ткани реальности. Глухой, всепоглощающий хлопок.
И тишина.
Я открыл глаза.
Комната… комнаты почти не было. Там, где были стены, теперь зияли провалы в какое-то серое, безликое пространство, как на черно-белой фотографии. Пол был испещрен черными, мертвыми пятнами, но дальше не расползался. Зеркала не существовало. На его месте висел лишь обугленный осколок рамы, из которого струился едкий дымок.
Печка еще тлела. Я стоял, прислонившись к ней, дрожа всем телом. Ноги были покрыты странными серебристыми ожогами, похожими на обморожение, но не кровоточили. Рука, в которую впивалась тень, онемела, но чувствовалась.
Я был жив.
Я выдержал. Портал был не просто закрыт. Он был, кажется, прижжен с обеих сторон. Надолго ли – не знал. Но сейчас – тихо.
Я посмотрел на то место, где была старуха. Ничего. Ни пылинки. Она стала последней жертвой своего «жениха». И, возможно, лучшим топливом для моего отчаянного ритуала.
Я собрал свои вещи, нашел на полу тесак, и, шатаясь, выбрался из дома. На улице был день. Светлый, обычный день. Пахло снегом и дымом из труб.
Анны нигде не было. Ее машины тоже. Хорошо. Значит, она в безопасности.
Я сел на заснеженное бревно у забора, достал телефон. Рука дрожала, но я нашел номер Сергея Петровича.
– Алло? – его голос.
– Это Нестеров. Слушайте внимательно. Дом вашей тетки в деревне. Он должен быть уничтожен. Не снесен, а именно уничтожен. Сожжен дотла. И чтобы на этом месте ничего не строили. Никогда. Поняли?
– Что… что случилось?
– Случилось то, что почти случилось с вами. Но в большем масштабе. Делайте, как я сказал. И молитесь, чтобы хватило. – Я положил трубку.
Сидел еще минут десять, глядя на старый дом. Он выглядел безобидно. Просто развалюха. Но я знал, что внутри него теперь – шрам. На теле мира. И хорошо, если он затянется.
**Развязка**
Прошло три месяца. Зима сменилась весенней слякотью, а затем и первым теплом. История со шкафом и зеркалом потихоньку отодвигалась в прошлое, становясь еще одним страшным, но закрытым делом.
Дом в деревне сгорел. По официальной версии – неисправность печи. Сергей Петрович, кажется, нашел какие-то связи в местной администрации, чтобы землю под ним вывели из оборота. Теперь там просто пустырь.
Светлана так и осталась в диспансере. Без руки, в своем мире, куда не доходили ничьи слова. Ее муж и дочь навещали ее, но, как говорил Сергей, «лучше бы не ходили – она смотрит так, будто все равно кого-то ждет».
Анна, племянница, перебралась в город, устроилась на работу. Мы встретились однажды, выпили кофе. Она поблагодарила, заплатила щедро. Говорила, что иногда ей снится бабушка, которая стоит перед большим темным зеркалом и манит ее. Но сны стали реже. Я дал ей оберег – серебряную подвеску с сушеной полынью. Просто, для спокойствия.
Я же вернулся к своей работе. Вызовов стало меньше – видимо, весна, солнце, все дела. Но я не жаловался. Мне нужно было время, чтобы прийти в себя. Ожоги на ногах зажили, оставив бледные, серебристые шрамы, которые слегка ныли при смене погоды. Рука окончательно не восстановила чувствительность в двух пальцах. Небольшая цена.
Я сидел у себя в квартире, разбирая новый заказ – набор ритуальных ножей из Швеции (качество отменное, хоть и дорого). Включил телевизор для фона. Шла какая-то передача про антиквариат.
«…и следующая лот – старинный комод начала XIX века, выполненный в стиле ампир. По легенде, он принадлежал семье купцов Рябининых и обладает удивительной историей сохранности – за два века не было ни единой жучковины, ни пятнышка плесени…»
Ведущий умильно похлопал по темному, лакированному дереву.
И я замер. Взгляд мой прилип к экрану. К комоду. К его абсолютно гладкой, темной, будто мокрой поверхности.
Из динамика донесся веселый голос ведущего:
«…а некоторые работники аукционного дома шутят, что комод настолько «живой», что по ночам из его ящиков доносится тихое, ритмичное постукивание… будто чье-то сердце!»
Смех в студии. Аплодисменты.
Я медленно поднялся, подошел к телевизору, выключил его.
Наступила тишина. Я смотрел на черный экран, в котором отражалось мое лицо. Уставшее. Со шрамом на щеке от того самого случая с лифтом. С седыми прядями у висков, которых не было год назад.
Они шутят. Они не знают. Они не видят, как тонкая пленка реальности трещит по швам в самых неожиданных местах. И сколько еще таких «комодов», «шкафов», «зеркал» ждут своего часа. Ждут голодных, одиноких, отчаявшихся или просто любопытных, чтобы открыть щелочку. Немножко.
Я повернулся, подошел к окну. Внизу кипел вечерний город. Машины, люди, огни. Обычный мир. Хрупкий. Наш.
Мой телефон лежал на столе. Молчал. Пока.
Я вздохнул, потянулся, разминая онемевшие пальцы. Затем подошел к рюкзаку, начал проверять запас соли. Она заканчивалась. Нужно было готовить новую.
Работа ведьмака, знающего, специалиста по нетипичным паранормальным инцидентам – никогда не заканчивается. Потому что тьма не дремлет. Она только ждет, когда мы решим, что победили.
Но я буду готов. В следующий раз – буду готов лучше.
Я достал фотографию мамы, поставил ее на видное место.
– Ничего, мам, – сказал я вслух. – Пока я жив, этот буфет будет на замке. Или хотя бы под присмотром.
А в городе, в его бесчисленных квартирах, подъездах, на чердаках и в подвалах, тихо шелестело, скрипело и ждало своего часа. Но это уже были заботы завтрашнего дня. Сегодня же был хэппи-энд. Я был жив. Мир – цел. И это главное.