Когда говорят о войнах России с Францией, первым делом вспоминают 1812 год - Бородино, пожар Москвы и бегство Наполеона по зимним дорогам. Кто-то ещё припомнит Крымскую кампанию или Суворова в Италии.
Но мало кто знает, что самое первое в истории сражение между русскими и французскими солдатами произошло за восемьдесят лет до нашествия «двунадесяти языков» на балтийском побережье, в устье Вислы, у стен польского Данцига и закончилось оно полным разгромом армии Людовика XV.
Началось всё, как это обычно бывает, с чужого трона.
В 1733 году скончался польский король Август II, и тут же за его наследство передрались два могущественных двора. Франция двинула в Польшу своего ставленника, Станислава Лещинского, который приходился Людовику XV родным тестем (а стало быть, дело было семейное). Россия вместе с Саксонией и Австрией поддержала сына покойного, Августа III. Лещинский уже однажды сидел на польском престоле, в 1704–1709 годах, посаженный туда шведским королём Карлом XII. Тогда его оттуда согнал Пётр I, теперь же французский двор рассчитывал на реванш.
Генерал-аншеф Пётр Ласси двинул корпус через польскую границу и взял Варшаву едва ли не с ходу, потому что сопротивляться было некому. Лещинский бежал на север и укрылся за стенами Данцига, прихватив с собой верных магнатов, французского посла маркиза де Монти и горстку шведских добровольцев.
Город был крепким орешком: одна из мощнейших крепостей Европы, двадцать пять тысяч штыков за стенами, да ещё и порт, через который можно было подвозить припасы морем. Ласси привёл под стены всего двенадцать тысяч и начал осаду, дожидаясь подкреплений.
Пятого марта 1734 года к армии прибыл генерал-фельдмаршал Бурхард Христофор Миних и принял командование.
А вот и подумайте, читатель, каково было его положение.
Фельдмаршал не ладил с Эрнстом Бироном, всесильным фаворитом императрицы Анны Иоанновны. Как замечал в своих «Записках» генерал Манштейн, Миниха отослали осаждать Данциг «отнюдь не желая ему успеха». Бирон попросту избавился от неугодного соперника, отправив его воевать, и был бы рад, если бы тот сломал себе шею.
Миних это прекрасно понимал, но характер имел упрямый и решительный, а потому взялся за дело с удвоенной энергией.
Главная беда состояла в том, что пушек у осаждающих было, что называется, кот наплакал. Прусский король Фридрих Вильгельм I, формально соблюдая нейтралитет, отказался пропустить русскую артиллерию через свои владения.
Миних прибегнул к хитрости, которой позавидовал бы любой контрабандист: осадные мортиры были тайно переправлены через прусскую территорию в закрытых каретах, под видом экипажей герцога Вюртембергского.
Три однопудовые саксонские мортиры и вовсе протащили как личный багаж герцога Иоганна-Адольфа. Осаждённые палили по русским втрое чаще, чем те могли ответить, за целый месяц на каждое ядро Миниха крепость выплёвывала три своих, но солдаты не унывали.
Фельдмаршал потом вспоминал, что его артиллеристы наловчились собирать неприятельские ядра, которые не разорвались, и бить ими обратно по Данцигу (занятие, прямо скажу, для людей с крепкими нервами).
Петербург торопил, и Миних пошёл на штурм Хагельсберга ночью, десятого мая. Дело обернулось бедой. Офицеров перебили в первые же минуты, а солдаты, ворвавшись в передовые траншеи, наотрез отказались отходить и до рассвета лежали под перекрёстным огнём. Потери оказались тяжёлыми, полегло около двух тысяч человек.
Урок был жестокий, и Миних его усвоил.
Данциг же, напротив, ликовал. Как раз в день штурма с моря показались французские паруса! Горожане решили, что Людовик прислал главные силы, и давай трезвонить во все колокола (потом пожалели, но об этом ниже).
Французская эскадра под командованием адмирала Берейла высадила на берег у крепости Вейхсельмюнде около двух с половиной тысяч солдат. Командовал десантом бригадир Ламотт де ла Перуз, а состоял его отряд из батальонов полков Блезуа и Перигор.
Читатель, я полагаю, оценит, в каком виде эта армада явилась к Данцигу.
Когда полк Перигор грузился в Кале на корабли, выяснилось, что пуль для фузей не хватает, а мундиры износились до дыр. Пули кое-как довезли перед самым отплытием, да и те не в полном комплекте. Солдаты, впрочем, не падали духом и нацепили на шляпы ленты цветов французского и польского королей (хотя до победы, прямо скажем, было как до Китая пешком).
А в Копенгагене за экспедицию взялся граф де Плело, французский посол. Он распорядился заменить мачту на «Ля Глуар», так как прежнюю сломало в плавании, загрузил провиант: хлеб, солонину, сухари, вино с водкой, и сыскал датских лоцманов, потому что без них французские моряки в Балтийском море чувствовали себя как слепые котята.
И вот высадка состоялась, но ла Перуз, осмотревшись, быстро оценил обстановку. Русские позиции были сильны, гарнизон Данцига не мог скоординировать вылазку, а перспективы выглядели кисло.
Бригадир принял решение возвращаться во Францию. Ночью, без единого выстрела, десантники погрузились обратно на корабли и отплыли в Копенгаген, не оставив даже двухсот человек для подкрепления крепости Вейхсельмюнде.
В Данциге началась паника. Маркиз де Монти, узнав о бегстве десанта, ворвался к Лещинскому, потрясая листками депеш.
— Они ушли! Ночью! Все до единого! - голос посла срывался. - Не оставили и двухсот человек!
Лещинский, по обыкновению, молчал, а Монти схватил перо и принялся строчить рапорт Людовику. В тех депешах он не стеснялся в выражениях:
«Вся Европа уверилась, что Ваше Величество выслал войска только для видимости, собираясь пожертвовать Данцигом и его бедными горожанами».
После чего и посол, и незадачливый претендент на трон засыпали Копенгаген отчаянными письмами, мол, верните корабли, ради бога, верните!
Призывы подействовали. Граф де Плело, человек с необычной для дипломата судьбой, решил лично взяться за дело. Он собрал офицеров экспедиционного отряда на совещание и предложил повторную высадку.
Один из офицеров поднялся и ответил прямо:
— Вы, ваше сиятельство, рассуждаете о высадке, сидя в тёплом кабинете. Легко быть храбрым на словах.
Плело покраснел и сжал кулаки. Этот упрёк решил дело вернее, чем все депеши Монти.
— Я пойду сам, - ответил посол.
По словам Вольтера, его друг был «весьма раздосадован постыдным отступлением» и не желал более отсиживаться.
И вот двадцать четвёртого мая корабли вновь встали у Данцига. Люди ла Перуза спрыгивали в шлюпки и грузились на берег у самых стен Вейхсельмюнде; вместе с ними по пояс в воде брёл граф де Плело в своём приметном оливковом камзоле, расшитом серебром.
Вот и послушайте, что произошло дальше.
В тот самый день, когда французы карабкались на берег, со стороны Саксонии подкатил корпус герцога Саксен-Вейсенфельского - двенадцать мортир, двадцать четыре бомбовые пушки и горы пороховых зарядов. Ла Перуз об этом подарке судьбы даже не подозревал. Разведка у них хромала, а проводник, нанятый для прорыва в город, вывел колонну прямиком в прибрежные болота.
Двадцать седьмого мая ла Перуз, по приказу маркиза де Монти, повёл своих людей на прорыв к Данцигу через русские позиции. Под бой барабанов, с развёрнутыми знамёнами, украшенными золотыми лилиями Бурбонов, три колонны двинулись на ретрашементы Олонецкого драгунского полка полковника Юрия Лесли. Одновременно гарнизон предпринял вылазку.
— Благодарю Бога! - воскликнул фельдмаршал Миних, когда ему доложили о французской атаке. - Россия нуждается в руках для извлечения руд.
Генералы переглянулись. Они-то ждали тревоги, а Миних, человек уже прикидывал, сколько пленных мастеровых можно будет определить на уральские заводы.
Дальше всё покатилось как снежный ком. Проводник вывел французов через топи, где они замочили патроны. Когда три колонны добрались до русских укреплений, половина фузей дала осечку. Олонецкие драгуны встретили атакующих плотным огнём.
Сражение было коротким. Французов отбросили и загнали на пустынный полуостров Ла-Плата (который двести пять лет спустя станет известен всему миру как Вестерплатте, место, где началась Вторая мировая война).
В том бою граф де Плело сложил голову. Одни говорили, что он бросился в рукопашную и был заколот. Другие уверяли, будто русские солдаты подобрали его, тяжело раненного, у подножия дерева, принесли в лагерь, и там он испустил дух.
Узнали графа по оливковому камзолу с серебряной вышивкой, потому что все прочие убитые были в обыкновенных солдатских мундирах. Потери французов составили двести тридцать два человека; у олонецких драгунов полегло восемь солдат и двадцать восемь было раненых.
А через пять дней, первого июня, на горизонте показались мачты русской балтийской эскадры. Адмирал Томас Гордон привёл четырнадцать линейных кораблей; впереди шёл стопушечный флагман «Пётр I и II». Следом тянулись фрегаты и бомбардирские суда, а в трюмах лежали сорок тяжёлых пушек, четырнадцать мортир и больше двадцати тысяч ядер.
Французские корабли к тому моменту уже снялись с якоря и ушли, бросив свой десант на произвол судьбы. У берега остался лишь тридцатипушечный фрегат «Брильян», который «стал у речки на мель, бежав от нашего флота», как лаконично записано в русской реляции.
Миних, получив артиллерию, развернулся во всю мощь. Бомбардировка с суши и с моря не прекращалась. Бомбардирские корабли «Юпитер» и «Дондер» забрасывали снарядами французский лагерь у Вейхсельмюнде. Тринадцатого июня от стен Вейхсельмюнде выехал парламентёр с белым флагом - комендант запросил условий. Миних не поленился явиться лично и принять французские знамёна из рук побеждённых офицеров.
А ночью на семнадцатое июня из осаждённого города бежал главный виновник всей этой кутерьмы. Станислав Лещинский, королевский претендент и тесть Людовика XV, переоделся в крестьянское платье и через канализационные стоки выбрался за стены (ну прямо как в авантюрном романе). Королём он так и не стал, хотя титул сохранил до конца жизни.
Седьмого июля 1734 года Данциг сдался на милость победителя. Через крепостные ворота вышли две тысячи сто сорок семь французов, а следом потянулись пять польских полков; замыкал колонну пленных сам маркиз де Монти.
Пушек в крепости и на стоявших в гавани кораблях насчитали сто шестьдесят восемь. Контрибуцию Миних наложил с размахом: миллион битых ефимков, да ещё тридцать тысяч червонных отдельной статьёй за дерзновение звонить в колокола во время осады (что считалось грубым нарушением военного обычая).
Надо думать, расходы на кампанию возместили с лихвой.
Триумф был не из рядовых, потому что крепость, слывшая одной из неприступнейших в Европе, пала, а гарнизон, вдвое превосходивший осадную армию, капитулировал. Французский десант, посланный самим Людовиком, был разбит и пленён.
Вся кампания обошлась русским в восемьсот одного убитого и тысячу семьсот пятьдесят три раненых (главные потери пришлись на злосчастный штурм Хагельсберга).
Пленных французов отвезли на кораблях в Кронштадт, затем разместили в селе Копорье под Петербургом.
Записки леди Рондо, жены английского дипломата, сохранили занятную картину: бригадир Ламотт де ла Перуз, командир побеждённого десанта, был представлен при русском дворе, и «очень удивлялся великолепию и учтивости», как вспоминала англичанка.
Пленникам предоставили придворные кареты и водили по столичным достопримечательностям. В декабре 1734 года всех отпустили на родину.
А портрет графа де Плело, друга Вольтера и поэта, погибшего в бою с русскими драгунами, императрица Анна Иоанновна распорядилась повесить у себя в рабочем кабинете.
В Париже его именем назвали улицу в пятнадцатом округе, в родном Ренне тоже есть улица де Плело, и в самом Гданьске, у крепости Вейхсельмюнде, где он сложил голову. Воевал против нас, а помнят и у нас, и у них.