Этому лесу было всё равно.
Он рос себе тысячу лет, гнил, рождался заново, дышал туманом и никогда никого не ждал. Лесник Степаныч знал это лучше других. Он прожил здесь тридцать лет, сменяя сгнившие столбы на новые, перевязывая берёзы после ледолома и закапывая то, что иногда находили в оврагах грибники. Лес кормил его, поил, а по ночам — слушал.
Степаныч не боялся. Бояться здесь было некого: зверь обходил сторожку стороной, люди не забредали, а духи... ну, духи если и были, то свои, лесные, понятные. Леший, говорят, водится — ну и пусть водится. Дорогу домой он никогда не путал.
Беда пришла не из чащи. Беда пришла с болот.
Это была весна, когда снег сошёл рано, а земля так и не просохла. Степаныч пошёл проверить капканы у Кривого ручья и наткнулся на неё.
Она лежала на мху, лицом вверх, раскинув руки. Молодая, в странной одежде — длинное тёмное платье, мокрое насквозь, волосы чёрные, как уголь, разметались по гнилым листьям. Глаза открытые, смотрят в небо. Но не мёртвые. Совсем не мёртвые.
Она моргнула.
Степаныч отшатнулся, ударился спиной о сосну. Девушка медленно повернула голову, посмотрела на него и улыбнулась. Губы у неё были синие, как у утопленницы, но улыбка — тёплая, живая.
— Ты кто? — спросил Степаныч, не узнавая своего голоса.
— Я заблудилась, — сказала она. Голос был тихий, шелестящий, как камыш под ветром. — Ты проводишь меня?
Он не должен был соглашаться. Охотничье чутьё, которое тридцать лет не подводило, кричало: не подходи, не трогай, беги. Но он подошёл. Помог подняться. Её рука была холодной, как лёд, и пахла тиной.
Она пошла за ним, не отставая ни на шаг.
В сторожке она просидела до утра. Не ела, не пила, только сидела в углу на лавке, смотрела в окно и молчала. Степаныч топил печь, пил чай, косился на неё и думал: что за наваждение? Может, из психушки сбежала? Может, деревня рядом какая, затопленная? Но он знал: на сорок вёрст вокруг нет ничего, кроме леса и болот.
Перед рассветом он задремал. Проснулся от холода — печь погасла, дверь распахнута настежь. Девушки не было. На полу, от порога до самого леса, тянулась дорожка мокрых следов.
Он нашёл её у Кривого ручья. Она стояла по пояс в воде, лицом к нему, и улыбалась той же тёплой улыбкой.
— Спасибо, — сказала она. — Ты добрый. Я приду ещё.
И ушла под воду. Медленно, не поднимая волн, будто вода просто сомкнулась над ней, как над брошенным камнем.
Степаныч не спал три ночи. На четвёртую сдался — налил себе стакан, выпил, провалился в тяжёлый сон без сновидений.
А утром нашёл на крыльце мокрый мох. Красный, пахнущий железом и чем-то сладким. Он никогда такого не видел.
Она приходила каждую ночь. Не в дом — он запирался на все засовы, вешал иконы, читал молитвы, которых не знал с детства. Она приходила во сне. Стояла в углу избы, смотрела, тянула к нему длинные белые руки. Во сне он не мог пошевелиться, не мог закричать, только слышал её шёпот:
— Ты проводишь меня? Там темно. Я боюсь одна.
Каждое утро он просыпался с мокрыми ногами, будто всю ночь стоял в болотной воде. Каждое утро находил на пороге новую горсть красного мха.
Через неделю он перестал бриться, перестал есть, перестал выходить на обход. Сидел у печи, сжимал в руках топор и ждал ночи. Ждал — и боялся, что она не придёт.
Месяц спустя в лес зашли геологи. Молодые, шумные, с палатками и спутниковыми телефонами. Они наткнулись на сторожку случайно, когда искали, где поставить лагерь.
Дверь была открыта. Внутри — пусто. Печь холодная, на столе гнилая кружка с плесенью, по углам — странный красноватый мох. И запах. Тяжёлый, сладковатый, от которого кружилась голова.
Лесника нигде не было. Старший геолог, мужик бывалый, обошёл вокруг избы и нашёл следы. Они вели к болоту, к Кривому ручью. Следы человеческих ног — и рядом другие, будто кто-то волочился по земле, оставляя мокрую полосу.
Они пошли по следу.
У ручья следы обрывались. Вода стояла чёрная, неподвижная, как зеркало. На поверхности, у самого берега, плавал топор. Степаныча. А рядом, на мху, сидела девушка в длинном мокром платье и расчёсывала чёрные волосы гнилой щепой.
Она подняла голову, посмотрела на геологов и улыбнулась.
— Здравствуйте, — сказала она тихо. — Я заблудилась. Вы проводите меня?
Геологи потом рассказывали разное. Кто-то говорил, что побежали сразу, бросив рюкзаки. Кто-то — что стояли как вкопанные, пока она не поднялась и не сделала шаг к ним. Трое суток они плутали по лесу, хотя карта была у каждого в телефоне. Вышли к людям ободранные, злые, без палаток.
Степаныча больше никто не видел.
Но грибники говорят, что по ночам у Кривого ручья горит огонёк. Будто кто-то сидит у костра, греет руки. А рядом с ним — тень в мокром платье. Сидит, смотрит на огонь и улыбается.
И мох там теперь растёт круглый год. Красный. Тёплый на ощупь.
А если прислушаться — слышно, как лесник тихонько поёт старую песню, ту, что певала когда-то его бабка. Только слова теперь другие. Про то, как вода зовёт. Про то, как сладко спать на дне. Про то, как хорошо, когда есть с кем разделить тишину болот.
И если вы забредёте в тот лес и увидите девушку в мокром платье — не подходите. Бегите.
Или оставайтесь.
Она добрая. Она проводит.
До самого дна.