«Мам, ты что, действительно будешь требовать деньги от внука?!» — спросил сын, тяжело опираясь большими ладонями о край кухонного стола. Его лицо пошло красными пятнами, а в голосе звучала неподдельная обида, словно его предали в собственном, родном доме.
Галина Васильевна молча сняла с плиты горячий чайник. Ручка обжигала ладонь даже через плотную ткань старенькой прихватки, но эта мелкая телесная боль была ничем по сравнению с тем тяжелым чувством, что сейчас сдавило ее грудь. Она аккуратно налила крутой кипяток в пузатые глиняные чашки. По тесной кухне поплыл густой аромат сушеной малины и липового цвета — тех самых трав, что она бережно собирала минувшим летом в деревне. За окном хлестал мелкий, колючий осенний дождь, капли барабанили по мутному стеклу, словно тоже требовали от женщины немедленного ответа.
— Садись, Илюша, — тихо, но твердо сказала она. — Выпей чаю. Ты с дороги, промок весь. Погода на дворе стылая, простудишься еще.
— Я не чаи гонять приехал! — Илья резко отодвинул табуретку, но все же тяжело опустился на нее, шумно выдохнув. — Я хочу понять, что происходит в нашей семье. Пашка позвонил мне час назад. Говорит, родная бабушка выставила ему счет. Счет, мама! Родному внуку! За то, что он живет в квартире покойной тети Нины. Ты в своем уме? Это же наш мальчик! Твоя кровиночка!
Галина Васильевна медленно опустилась на стул напротив. Она посмотрела в глаза сына — такие же светло-серые, как у нее, но сейчас потемневшие от гнева и непонимания. На стене мерно тикали старые деревянные ходики с тяжелыми гирьками. В детстве Илюша любил тянуть за эти гирьки, завороженно слушая, как ускоряется ход времени. Как же быстро оно пролетело. Кажется, еще вчера она водила его за руку в школу, штопала ему штаны по ночам при свете настольной лампы, а сегодня перед ней сидел взрослый, седеющий мужчина, с ожесточением защищающий своего отпрыска от нее, от родной матери.
— Ваш мальчик, Илюша, — спокойно произнесла женщина, складывая на коленях натруженные руки с набухшими венами, — уже год как не мальчик, а взрослый мужчина. Ему пошел двадцать четвертый год. Он окончил училище, устроился на хорошую службу, получает приличное жалованье. И он живет в отдельном жилье, за которое нужно регулярно и честно платить.
— Но это же жилье нашей семьи! — возмутился сын, взмахнув рукой так неосторожно, что едва не опрокинул стеклянную сахарницу. — Тетя Нина оставила ее тебе, да, но ведь мы всегда знали, что со временем она достанется Пашке. Он там обосновался, невесту туда привел, даже ремонт какой-то затеял...
— Ремонт? — Галина Васильевна горько усмехнулась, и глубокие морщинки в уголках ее губ обозначились резче. — Он ободрал обои в прихожей, развел невыносимую грязь и бросил дело на полпути. А счета за свет, воду и отопление исправно приходят мне в почтовый ящик. Ты знаешь, сколько он там воды льет? А свет горит сутками напролет. К нему постоянно приходят шумные товарищи, сидят до глубокой ночи. Соседи мне уже трижды жаловались на их крики и смех. Но дело даже не в жалобах посторонних людей. Я полгода, Илья, целых полгода оплачивала его вольную жизнь из своего скромного пособия по старости.
Она замолчала, переводя дух. Горький ком подступил к горлу, но она заставила себя говорить дальше ровным, почти безжизненным голосом:
— Я не покупала себе нужные мази для больных суставов, я мясо видела только по большим праздникам, я штопала старые шерстяные чулки. И все это только для того, чтобы вашему взрослому сыну не было стыдно перед друзьями, чтобы у него всегда была горячая вода и тепло в батареях. А когда я робко попросила его хотя бы оплачивать собственные квитанции, он закатил глаза, хлопнул дверью и заявил, что я мелочная старуха, которой некуда девать деньги.
Илья нахмурился и отвел взгляд в сторону, пристально разглядывая потертый цветочный узор на клеенке. Ему стало не по себе от материнских слов, но уязвленная гордость и постоянное влияние властной жены давали о себе знать.
— Ну могла бы мне сказать, пожаловаться, — буркнул он, уже немного сбавив тон. — Я бы дал тебе нужную сумму. Зачем же с парня последнее требовать? Он только на ноги встает, у него траты большие. Цветы девушке дарит, в кино ее водит, одеться хочется красиво перед людьми. Молодость же, мама!
— А почему я должна просить милостыню у тебя, Илья? — голос матери дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, гордо выпрямив спину. — И почему ты должен платить за здорового, крепкого парня, который зарабатывает больше нас с тобой вместе взятых? Я не прошу у него ничего чужого. Я попросила его самостоятельно оплачивать квитанции и давать мне совсем малую часть на хлеб и молоко. Это не плата за угол, сынок. Это уважение к чужому труду и элементарная забота о старших.
Илья замолчал. Он обхватил горячую чашку широкими ладонями, пытаясь согреть замерзшие на осеннем ветру пальцы. Галина Васильевна смотрела на него сквозь пелену подступающих слез и вспоминала, как тяжело поднимала его одного. Муж ушел к другой женщине, когда Илюше было всего пять лет. Она бралась за любую изнурительную работу: мыла полы в государственном учреждении на рассвете, шила одежду на заказ по ночам, стояла на городском рынке в лютый мороз, продавая вязаные варежки. Все ради него. Чтобы сыт был, чтобы одет не хуже других мальчишек во дворе, чтобы получил образование и стал достойным человеком.
Илья вырос добрым, но слишком уж мягким, податливым. Он женился на Вере — женщине громкой, расчетливой и требовательной. Вера с самого первого дня брака считала, что свекровь обязана им помогать во всем, отдавать последнее. И Илья со временем привык к этой удобной, успокаивающей мысли. А потом эту же самую мысль они, шаг за шагом, день за днем, вложили в голову маленького Паши. Бабушка должна. Бабушка обязана. Бабушка потерпит и промолчит.
— Мам, ну ты же понимаешь, как это выглядит со стороны, — попытался снова заговорить Илья, так и не поднимая глаз от остывающего чая. — Вера рвет и мечет. Места себе в доме не находит. Кричит, что мать родного внука до нитки обирает. Пашка смертельно обиделся, собрал вещи в сумку и сказал, что ноги его в этой квартире больше не будет. Он ведь рассчитывал накопить себе на повозку... На машину, чтобы невесту катать.
— Значит, на машину он копит, а родная бабушка пусть сухой хлеб водой запивает? — Галина Васильевна медленно встала из-за стола. В ней проснулась та самая женская стать и гордость, которая не позволяла ей сломаться в самые беспросветные годы ее одинокой жизни. — Передай своей Вере, что я чужого не прошу и в ее кошелек не заглядываю. И передай Павлу мое последнее слово: если до конца этой недели он не отдаст мне долг по бумажкам за последние шесть месяцев, я вызову слесаря и сменю замки в квартире тети Нины. Пусть живет там, где сможет сам за себя платить.
— Мама! — Илья вскочил так резко, что тяжелая табуретка с грохотом рухнула на потертый линолеум. — Ты не посмеешь! Это же твой внук! Твоя родная кровь! Как ты можешь выгнать его на улицу?
— Именно потому, что он моя родная кровь, я не дам ему стать бессовестным потребителем, — отчеканила женщина, глядя снизу вверх в раскрасневшееся лицо сына. Ее миниатюрная, хрупкая фигура в этот миг казалась высокой и абсолютно непреклонной. — Вы с Верой дуете ему в уши, потакаете каждой прихоти, сдуваете с него пылинки. Вы растите пустоцвета, Илья. Если он не поймет сейчас, что за каждый шаг в этой жизни нужно нести ответ, жизнь его сломает так больно, что вы не соберете. И тогда ни ты, ни твоя Вера его не спасете своими деньгами.
Тишина на кухне стала невыносимо звенящей. Дождь за окном только усилился, превращаясь в настоящий осенний ливень. Порывистый холодный ветер раскачивал голые влажные ветви старой березы во дворе, они жалобно скребли по стеклу, словно умоляя пустить их в тепло домашнего уюта. Но тепла в этой крошечной комнате сейчас совсем не осталось. Была лишь горькая, неприглядная правда, которую так тяжело и больно принять.
Илья медленно наклонился и поднял упавшую табуретку. Его сильные руки мелкой дрожью выдавали глубокое внутреннее волнение. Он посмотрел на мать — на ее редкие седые волосы, аккуратно собранные на затылке в скромный пучок, на глубокие горестные морщины у сжатого рта, на старенькую, много раз застиранную шерстяную кофту, на воротнике которой давно не хватало одной пуговицы. И вдруг, на какую-то краткую долю секунды, ему стало невыносимо стыдно. Стыдно за свой грубый крик, за жену, которая за глаза презрительно называла мать «скупердяйкой», за сына, который снисходительно смеялся над тем, что бабушка носит зимнее пальто десятилетней давности.
Но признать свою неправоту вслух было еще труднее. Гордыня давила на горло тяжелым, неподъемным камнем.
— Значит, жалкие бумажки для тебя важнее семьи, — глухо и зло бросил он, разворачиваясь спиной и направляясь в темный коридор.
— Семья, Илюша, — это не только когда радостно берут и требуют. Это когда еще и с благодарностью отдают, — тихо, со слезами в голосе ответила ему вслед Галина Васильевна.
Она не пошла провожать его до порога. Просто стояла посреди кухни и слушала, как громко, с лязгом щелкнул замок входной двери, как тяжелые, торопливые шаги единственного сына стихли на лестничной клетке. Женщина медленно подошла к окну. По стеклу мутными ручьями текли капли дождя, сливаясь воедино. Галина Васильевна прижалась горячим лбом к холодному влажному стеклу и позволила себе то, чего строго не позволяла уже много долгих лет — искренне, безудержно заплакать.
Слезы текли по сухим морщинистым щекам, обжигая бледную кожу. Она точно знала, что поступила правильно, по совести, но почему же на материнском сердце было так невыносимо тяжело? Будто она своими собственными руками разрушила что-то самое светлое и хрупкое в этом мире.
Впереди была долгая бессонная ночь, полная тревожных мыслей, тяжелых воспоминаний и липкого страха за будущее. Сегодня она бросила открытый вызов не только любимому, избалованному внуку, но и родному сыну. Мосты были сожжены дотла. Теперь ей оставалось только мучительно ждать, принесет ли ее жестокий урок свои плоды, или она навсегда, безвозвратно потеряет самых близких и дорогих ей людей.
Галина Васильевна тяжело вздохнула, вытерла лицо краешком фартука и подошла к столу. Остывший в чашках чай стоял нетронутым, покрывшись тонкой темной пленкой. Она машинально протерла влажной тряпкой столешницу, аккуратно убрала посуду в раковину.
В этот самый момент зазвонил старый городской телефонный аппарат в коридоре.
Резкий, пронзительный звук заставил ее вздрогнуть всем телом. Женщина замерла, испуганно глядя на темный проем двери. Кто это мог быть в такой поздний час? Илья одумался и решил вернуться? Вера звонит, чтобы высказать новые проклятия? Или, может быть, сам Павел набрался смелости высказать бабушке все лично?
Аппарат продолжал надрываться, тревожно разрезая тишину пустой, остывшей квартиры. Собрав всю свою оставшуюся волю в кулак, Галина Васильевна вытерла дрожащие руки, поправила седую прядь волос и медленно, словно на эшафот, пошла в коридор.
Галина Васильевна дрожащей рукой сняла тяжелую карболитовую трубку с рычага. Она поднесла ее к уху, затаив дыхание, и в наступившей тишине услышала не прерывистые гудки, а частое, почти свистящее дыхание.
— Алло? — ее голос прозвучал сухо и надтреснуто, словно осенний лист, раздавленный каблуком.
— Вы довольны, Галина Васильевна? — раздался в трубке резкий, пронзительный голос невестки. Вера никогда не называла ее мамой, с самого первого дня их знакомства выстроив между ними невидимую, но прочную ледяную стену. — Добились своего? Илья пришел домой чернее тучи, на нем лица нет. Лежит сейчас на диване, смотрит в одну точку и за сердце держится. А Паша вещи собирает. В ночь! Под проливной дождь! Из-за ваших копеек!
Галина Васильевна прикрыла глаза, прислонившись затылком к холодным обоям в прихожей. В груди привычно закололо, словно туда вонзили тонкую и острую иголку.
— Здравствуй, Вера, — ответила она с неожиданным спокойствием, которое всегда так раздражало невестку. — Илья здоров, просто уязвлен. А Павел никуда не пойдет в такую погоду, ты сама прекрасно знаешь, что он слишком любит уют, чтобы скитаться по ночам.
— Вы бессердечная женщина! — сорвалась на крик Вера, и в трубке что-то громко звякнуло, словно она в ярости ударила рукой по столу. — Всю жизнь только о себе думаете! Мы вам внука подарили, радость на старости лет, а вы ему счет выставляете, как чужому человеку с улицы! У мальчика только жизнь начинается. Ему одеваться надо, обуваться, в люди выходить. А вы со своими квитанциями! Да подавитесь вы этими бумажками, мы сами за него все отдадим, раз родная бабка оказалась такой жадной!
— Если отдадите сами, Вера, значит, вы окажете ему медвежью услугу, — твердо произнесла Галина Васильевна, чувствуя, как от обиды к горлу подступает удушливый ком. — Я не жадная. Я справедливая. И я хочу, чтобы мой внук вырос мужчиной, а не приживалкой при материнском подоле и бабушкиной пенсии. Вы его портите.
— Не смейте учить меня, как воспитывать моего сына! — прошипела невестка. — Вы своего уже воспитали! Илья шагу без моего совета ступить не может, потому что вы из него всю волю вытянули своей слепой опекой. А моего Пашеньку я вам ломать не позволю. Завтра же Илья привезет вам всю сумму до последней копейки. И больше ни о чем нас не просите. Забудем дорогу в ваш дом!
В трубке раздались короткие, злые гудки.
Галина Васильевна медленно опустила руку и положила трубку на место. Слова невестки больно хлестнули по самому больному, по материнской гордости. «Слепца опека»... «Всю волю вытянули»... Как же легко судить со стороны, когда приходишь на все готовое.
Она, шаркая стоптанными домашними туфлями, вернулась в темную кухню и тяжело опустилась на табуретку. Сон как рукой сняло. В голове, словно в старом киноаппарате, начали крутиться обрывки воспоминаний, которые она так старательно гнала от себя все эти годы.
Она вспомнила тот день, когда Илья впервые привел Веру знакомиться. Высокая, статная девица с холодными, цепкими глазами. Она окинула их скромное жилище таким оценивающим взглядом, что Галине Васильевне захотелось спрятать руки со следами от огородной земли под стол. Вера сразу дала понять, кто теперь будет главной женщиной в жизни Ильи.
Когда молодые решили пожениться, Галина Васильевна достала из заветной шкатулки все свои сбережения — те самые, что откладывала по крупицам долгие годы, отказывая себе в новых сапогах и теплом пальто. Она отдала им все до последней банкноты, чтобы они смогли обзавестись собственным гнездом и не мыкаться по чужим углам. А потом родился Пашенька.
Сердце Галины Васильевны болезненно сжалось при воспоминании о маленьком, пухлом мальчике с ясными глазками. Вера рано вышла на работу, заявив, что не намерена терять лучшие годы в четырех стенах. И Галина Васильевна взяла все заботы о младенце на себя. Она недосыпала ночами, качая его на руках, когда у него резались зубки; она варила ему домашние кисели и пекла румяные пирожки с яблоками из крошечного сада. Она отдавала ему всю ту нерастраченную нежность, которой не могла в полной мере одарить в свое время Илью из-за постоянной, изнуряющей работы.
И вот теперь этот самый Пашенька, ее радость и утешение, смеялся над ее старыми нарядами и считал, что бабушка просто обязана содержать его светлое настоящее. А его мать кричала в телефонную трубку обидные, жестокие слова.
Ночь тянулась мучительно долго. Дождь за окном то затихал, то принимался хлестать с новой силой, словно оплакивая разрушенную семейную связь. Галина Васильевна так и не сомкнула глаз. Она лежала в своей постели под старым верблюжьим одеялом и прислушивалась к завываниям ветра в печной трубе. К утру буря стихла. Взошло бледное, холодное осеннее солнце, осветив комнату серым, неприветливым светом.
Женщина встала, умылась ледяной водой из-под крана, чтобы прогнать тупую головную боль, и заплела седые волосы в тугую косу. Выпив стакан простой воды вместо завтрака, она подошла к старому трюмо в коридоре. В выдвижном ящике, под кипой старых квитанций и рецептов, лежала связка тяжелых железных ключей. Это были запасные ключи от жилища покойной сестры Нины. Того самого жилища, где сейчас обитал Павел.
Галина Васильевна взяла ключи в руки. Металл холодил ладонь. Вера кричала, что Павел собирает вещи. Женское чутье подсказывало Галине Васильевне, что невестка сильно сгустила краски, желая побольнее ударить свекровь, но тревога за внука всё равно поселилась в душе липким страхом. А вдруг и правда ушел в ночь? Вдруг наделал глупостей от юношеской обиды и гордости?
«Нет, — твердо сказала себе женщина, глядя на свое бледное, измученное отражение в помутневшем зеркале. — Хватит слушать чужие крики. Пора самой посмотреть правде в глаза».
Она надела свое старенькое, потертое на локтях драповое пальто, повязала на голову пуховый платок, который сама же когда-то и связала из козьего пуха, и, опираясь на деревянную трость, решительно шагнула за порог.
Путь предстоял неблизкий. Жилище тети Нины находилось на другом конце города, а тратить лишние монеты на проезд Галина Васильевна не привыкла. Она шла пешком по мокрым, усыпанным палой желтой листвой улицам. Дворники уже вовсю мели тротуары, дворняги жались к теплым стенам домов, а редкие прохожие спешили по своим утренним делам, пряча лица в воротники.
Каждый шаг давался с трудом. Больные суставы ныли от сырости, но Галина Васильевна упрямо шла вперед. Она должна была увидеть все сама. Своими собственными глазами. Она должна была понять, кем на самом деле стал ее любимый внук за этот год самостоятельной жизни.
Спустя почти два часа утомительного пути она наконец подошла к знакомому кирпичному дому. Сердце заколотилось в груди так сильно, что перехватило дыхание. Галина Васильевна постояла немного у подъезда, переводя дух и собираясь с мыслями. Затем она медленно потянула на себя тяжелую входную дверь и начала трудный подъем на третий этаж.
На лестничной клетке было тихо. Она подошла к знакомой деревянной двери, обитой коричневым дерматином. Прислушалась. Из-за двери не доносилось ни звука. Неужели Вера была права, и он действительно ушел?
Дрожащими пальцами Галина Васильевна вставила ключ в замочную скважину. Замок скрипнул, поддаваясь неохотно. Она повернула ручку и толкнула дверь. То, что открылось ее взору в прихожей, заставило женщину застыть на пороге в немом оцепенении, судорожно сжав ручку своей деревянной трости.
Дверь со скрипом поддалась, и Галина Васильевна замерла на пороге, судорожно сжав гладкую деревянную ручку своей старой трости. В нос немедленно ударил тяжелый, спертый дух давно непроветренного жилья, в котором смешались запахи пригоревшей еды, пролитого сладкого питья и немытого тела.
Светлая прихожая, которую покойная сестра Нина всегда содержала в безупречной чистоте, превратилась в свалку. На полу валялись комья засохшей уличной грязи, чья-то брошенная в угол обувь, грязные тряпки. Обои, некогда радовавшие глаз нежным цветочным узором, висели рваными клочьями, обнажая серую штукатурку.
Женщина сделала осторожный шаг вперед. Под подошвой ее стоптанного туфля что-то жалобно хрустнуло. Она опустила взгляд и почувствовала, как к горлу подступает горький ком. На полу, среди пыли и сора, лежали осколки любимой фарфоровой статуэтки тети Нины — маленькой пастушки, которую та берегла как зеницу ока долгие десятилетия.
Опираясь на трость, Галина Васильевна медленно прошла в просторную гостиную комнату. Тяжелые бархатные шторы были плотно задернуты, не пропуская ни единого луча утреннего света, но даже в этом полумраке масштабы разрушения поражали. Большой дубовый стол, за которым семья собиралась по большим праздникам, был завален липкими кружками, остатками засохшей снеди и смятыми бумажками. Белоснежная кружевная скатерть, связанная руками Галины Васильевны в подарок сестре, была безнадежно испорчена темными пятнами.
А на широкой кровати, прямо поверх нарядного стеганого покрывала, раскинув руки, спал Павел. Он лежал в мятой повседневной одежде, тяжело и хрипло дыша. Никакой собранной в ночь сумки, о которой надрывно кричала в трубку невестка Вера, не было и в помине. Внук просто уснул после очередной шумной посиделки с товарищами, оставив после себя настоящий погром.
В груди Галины Васильевны что-то надломилось. Последняя хрупкая надежда на то, что мальчик просто запутался, растаяла без следа. Перед ней лежал не растерянный юноша, а равнодушный себялюбец, который не ценил ни чужого труда, ни памяти предков.
Она решительно подошла к окну и резким движением раздвинула плотные шторы. Яркий, холодный свет осеннего утра безжалостно осветил захламленную комнату.
Павел недовольно застонал, сморщился и прикрыл лицо ладонью, прячась от света.
— Закрой, кому говорят... — пробормотал он хриплым со сна голосом, переворачиваясь на другой бок.
— Вставай, Павел, — громко и властно произнесла Галина Васильевна. Ее голос зазвучал под высокими потолками неожиданно сильно, без малейшей дрожи.
Юноша вздрогнул, резко открыл глаза и сел на кровати, бессмысленно озираясь по сторонам. Увидев перед собой строгую фигуру бабушки в стареньком драповом пальто, он растерянно заморгал, пытаясь собрать мысли воедино.
— Баба Галя? — хрипло спросил он, потирая лицо. — А ты как тут... Ты зачем пришла? Время-то раннее.
— Смотреть пришла, внучек, — ответила она, опираясь обеими руками на трость и глядя ему прямо в глаза. — Смотреть, как ты бережешь семейное достояние. Как память тети Нины чтишь. Как к будущей самостоятельной жизни готовишься.
Павел окинул взглядом комнату, и на его лице на мгновение мелькнуло замешательство, которое тут же сменилось привычным раздражением. Он откинул волосы со лба и вызывающе вздернул подбородок.
— Подумаешь, беда какая! — фыркнул он, вставая с кровати. — Ну, посидели мы с товарищами, ну, намусорили немного. Уберу я все, не маленькие. Чего ты придираешься? Тебе лишь бы повод найти, чтобы меня попрекнуть. Мать правду говорила — тебе только твои квитанции важны. Из-за копеек готова родного внука на улицу вышвырнуть!
Галина Васильевна слушала его и не узнавала. В этих надменных интонациях, в этом небрежном взмахе руки она ясно видела Веру. Невестка годами вкладывала в голову мальчика мысль о его исключительности и о том, что все вокруг ему должны. И теперь эти всходы дали свои ядовитые плоды.
— Значит, для тебя это копейки, Паша? — тихо спросила Галина Васильевна, чувствуя, как внутри разливается ледяное спокойствие. Боль ушла, уступив место горькой ясности. — Для тебя копейки — это мои бессонные ночи над твоей колыбелью? Это мои больные руки, которыми я полы мыла, чтобы твоему отцу лишнюю копейку дать? Это память сестры моей, которую ты в грязь втоптал вместе с ее вещами?
Павел нетерпеливо передернул плечами, всем своим видом показывая, как ему наскучили эти стариковские разговоры.
— Опять ты за свое! — повысил он голос. — Пришла меня воспитывать? Я сам знаю, как мне жить. И за жилье это я держаться не собираюсь. У меня скоро своя повозка будет, я сам себе хозяин! А это все... — он пренебрежительно обвел рукой комнату, — старье никому не нужное!
Эти слова стали последней каплей. Галина Васильевна выпрямила спину. Вся ее усталость, все сомнения прошедшей бессонной ночи испарились без остатка.
— Собирай вещи, — чеканя каждое слово, приказала она.
Павел осекся. Впервые он услышал в голосе бабушки такой непререкаемый, стальной тон.
— Что? — переспросил он, не веря своим ушам.
— Собирай свои пожитки, Павел. Прямо сейчас. Ключи положишь на стол. Я даю тебе ровно полчаса. После этого я запру дверь.
— Ты не имеешь права! — взвизгнул внук, и его лицо пошло красными пятнами, точь-в-точь как у Ильи накануне вечером. — Отец тебе этого не простит! Мать тебя со свету сживет! Ты останешься одна, слышишь? Совершенно одна со своим никому не нужным барахлом!
Он заметался по комнате, судорожно хватая свою одежду, скидывая ее в дорожную сумку. Он сыпал проклятиями, злился, хлопал дверцами шкафов, но Галина Васильевна стояла неподвижно, как каменное изваяние. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она смотрела, как юноша, задыхаясь от собственной злобы и уязвленной гордости, собирает свои вещи, и понимала, что поступает единственно верным образом.
Если сейчас она отступит, если проглотит эту обиду и позволит ему дальше топтать свою жизнь и чужой труд — она навсегда погубит его душу. Илья и Вера будут продолжать дуть ему в уши, пока жизнь не ударит его так сильно, что он уже не сможет подняться. Пусть лучше этот удар нанесет она. Пусть он ненавидит ее сейчас, но, возможно, когда-нибудь поймет, что это был единственный способ сделать из него человека.
Павел с силой застегнул сумку, закинул ее на плечо и с грохотом бросил связку ключей на деревянный стол.
— Подавись своими ключами! — крикнул он, подходя к двери. — Ноги моей здесь больше не будет! И к нам домой даже не суйся!
Тяжелая входная дверь с оглушительным стуком захлопнулась за ним. Шаги на лестнице быстро стихли.
Галина Васильевна осталась в полнейшей тишине. Она медленно подошла к стулу и опустилась на него, положив руки на набалдашник трости. В пустом жилье было зябко и неуютно. Одиночество, которым так стращал ее внук, теперь стало осязаемым, оно заполнило каждый угол комнаты.
По бледным, изрезанным морщинами щекам покатились горячие слезы. Она плакала тихо, беззвучно, оплакивая ту несбыточную мечту о дружной, крепкой семье, которой она жила все эти годы. Она знала, что впереди ее ждут тяжелые разговоры с сыном, крики невестки, глухая стена непонимания. Но глубоко внутри, под слоем этой жгучей боли, теплилось слабое, едва заметное чувство правильности произошедшего.
Женщина посидела так еще некоторое время, собираясь с силами. Затем она вытерла лицо рукавом старого пальто, тяжело поднялась со стула и подошла к брошенной на полу метелке.
Нужно было начинать уборку. Вымести из дома всю грязь, собрать осколки разбитой пастушки, отмыть стол. Нужно было навести порядок в родных стенах. И как бы ни было тяжело и горько на душе, Галина Васильевна знала: она справится. Она всегда справлялась. Жизнь продолжалась, и теперь в ней начиналась совершенно новая, чистая глава.
