Часть первая. Точка отсчета
Я узнала всё за три дня до собственных родов.
Не от него. Он бы никогда не сказал. Он вообще был мастером говорить только правду, но никогда — всю. Он выдавал её дозированно, как яд, который должен убивать медленно, чтобы жертва не поняла, от чего именно сдохла.
Я узнала от неё.
Она пришла в мою палату сама. Я лежала после вторых суток, когда Вера наконец перестала орать и дала мне поспать хотя бы два часа. В палате было тихо, только соседка, та самая, которую бросил парень, сопела в подушку, наглотавшись успокоительного.
Дверь открылась без стука.
Я подняла голову и увидела её. Худая, бледная, под глазами синева, на голове платок, под которым угадывались такие же темные волосы, как у Веры. Она шла медленно, держась за стену, будто каждый шаг стоил ей нечеловеческих усилий. Больничный халат был чужой, велик, висел на ней, как на вешалке.
Она остановилась в дверях и посмотрела на меня. Глаза у неё были пустые и мокрые одновременно. И руки тряслись.
— Ты Алина? — спросила она тихо.
— Я. А ты?
— Я Света. — Она помолчала. — Та самая.
Я не поняла сначала. Думала, может, родственница какая-то, может, с работы Сашкиной. Он работал в строительной фирме, там баб много, могли прислать кого-то с соболезнованиями? С поздравлениями? Я туго соображала после родов.
— Какая та самая? — спросила я.
Она шагнула вперед и села на край соседней койки. У неё подкосились ноги, я видела. Села и уставилась в пол.
— Я не знала, что он женат, — сказала она. — Когда всё началось, он сказал, что один. Что разведен, детей нет, никого нет. Я поверила.
Внутри у меня что-то оборвалось. Не упало, нет. Именно оборвалось с противным хрустом, как рвут плотную ткань.
— О ком ты говоришь? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— О Саше. О твоем муже. О моем муже, как я думала. О мужике, который три года трахал меня, пока ты тут, наверное, борщи варила.
Вера завозилась у груди, я придержала её, машинально, на автопилоте. Смотрела на эту женщину и не понимала, почему я не кричу, не бью её, не выцарапываю глаза. Я просто сидела и слушала.
— У нас сын, — продолжала она. — Санька. Два года. Он назвал в честь него. Я думала, это наш маленький секрет, наша любовь. А он, оказывается, каждый вечер уходил от меня к тебе. К жене. К законной семье.
Она говорила и говорила, будто прорвало плотину. А я слушала и чувствовала, как внутри разрастается что-то холодное и тяжелое. Не боль. Не обида. Лед.
— Зачем ты пришла? — спросила я, когда она замолчала.
— Не знаю, — сказала она честно. — Сашка не знает. Я сбежала из палаты, пока он за лекарствами пошел. Хотела посмотреть на тебя. На ту, из-за которой он меня не бросает. Думала, ты старая или страшная. Или больная. Или ещё что-то. А ты молодая. И дочка у тебя красивая.
— У тебя тоже сын.
— Сын. — Она горько усмехнулась. — Который никогда не увидит отца по выходным, потому что отец будет с вами. Потому что ты жена, а я так, мать-одиночка с приходящим папой.
Она встала, пошатнулась, схватилась за спинку кровати.
— Я уезжаю, — сказала она. — Забираю сына и уезжаю к маме, в область. Чтобы ты знала. Не думала, что я буду за него цепляться.
— А он?
— А что он? Он же нас обеих не бросит. А мне одной надо. Я так больше не могу. Три года врать себе, что всё нормально. Что он любит. Что завтра всё изменится.
Она вышла. Я осталась одна. Вера спала, сжимая мой палец в крошечном кулачке. Я смотрела на неё и думала: как ей жить с этим? Как объяснить, что у нее есть брат, которого она не знает? Что отец делил себя на двоих, а может, и на троих?
Телефон на тумбочке зажужжал. Сашка. Я сбросила. Еще звонок. Сбросила. Потом эсэмэска: «Она у тебя? Света? Если у тебя, скажи, я приеду, заберу. У неё швы разойдутся, ей лежать надо. Умоляю, ответь».
Я не ответила.
Часть вторая. Возвращение
Он стоял под окнами роддома три ночи подряд.
Первая ночь. Моросил дождь, ноябрь, холодно. Он стоял у крыльца, смотрел наверх, на моё окно. Маленькая фигурка в черной куртке. Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Пустота. Выжженная земля.
Медсестра зашла утром, покачала головой:
— Твой там всю ночь простоял. Простыл, кашляет. Пустить?
— Нет.
Вторая ночь. Дождь перестал, ударил морозец. Он стоял в той же куртке, без шапки, волосы мокрые, потом заиндевели. Курил одну за другой, топтался на месте, но не уходил.
Утром та же медсестра:
— Заболеет ведь. Совсем дурак. Пусти, поговори.
— Нет.
Третья ночь. Я не спала, смотрела в окно. Луна, редкие фонари, пустая улица. Его машина стояла на том же месте. Он сидел внутри, фары погашены, только огонек сигареты вспыхивал и гас.
Утром его не было. Машина уехала.
На выписку он приехал. Стоял у входа с цветами, с воздушными шарами, с дурацким плюшевым медведем ростом с Веру. Катька выскочила первой, кинулась к нему:
— Папа, папа, смотри, какая сестричка!
Он подхватил её, обнял, посмотрел на меня поверх Катькиной головы. Глаза красные, нос распух, кашлял в кулак. Больной, жалкий, виноватый.
— Алин, — сказал он тихо. — Прости.
Я прошла мимо, села в машину к маме. Вера спала в люльке, даже не проснулась. Он остался стоять с цветами и шарами, как клоун, которого забыли позвать на праздник.
Дома было тихо. Мама уложила Катьку, сварила суп, постирала пеленки и уехала, сказав на прощание:
— Ты это, доча, не дури. Мужики все гуляют. Главное, чтобы в семью возвращался. А эта уехала, и Бог с ней. Живите дальше.
— Она не уехала, мам.
— Как не уехала? Ты же сказала...
— Я сказала, что она обещала уехать. А она не уехала. Она осталась. И он к ней ездит.
Мама помолчала, поджала губы.
— А ты откуда знаешь?
— Знаю.
— Ну... — она замялась. — Может, и ездит. К ребенку же. Он отец, имеет право.
— К ребенку или к ней?
— Алин, не накручивай. Роды были тяжелые, гормоны играют. Ты отдохни, выспись, а там разберетесь.
Она уехала. Я осталась одна с Верой, с Катькой, с Сашкой, который сидел на кухне и смотрел в одну точку.
Вечером он подошел ко мне. Вера уснула, Катька смотрела мультики в своей комнате. Он сел на край кровати, взял за руку. Я руку не убрала. Просто смотрела на него.
— Алин, — сказал он тихо. — Я всё понимаю. Я козел. Я сволочь. Я три года врал. Но я люблю тебя. И Катьку. И Веру. Я без вас не могу.
— А без них?
— Кого?
— Без Светы. Без сына.
Он дернулся, будто я ударила.
— Я не могу от них отказаться. Он мой ребенок.
— А Вера не твой ребенок?
— Мой. И Катька мой. И Санька мой. Я всех люблю.
— И как ты собрался это совмещать?
— Не знаю, — сказал он честно. — Но я не могу их бросить. И вас не могу. Я разорвусь, но буду.
— Ты уже разорвался, Саш. Три года назад. Просто я не знала.
Он заплакал. Взрослый мужик, сорок лет, здоровый, как лось, сидел и ревел, размазывая слезы по лицу. Я смотрела на это и чувствовала только брезгливость.
— Иди спать, — сказала я. — Завтра поговорим.
Он ушел в зал на диван. Я лежала и смотрела в потолок. И план созревал сам собой. Не сразу, не вдруг. Он просто лежал где-то в подкорке, ждал своего часа.
Месть — это блюдо, которое подают холодным. Моя месть должна была остыть три года. Как и моя жизнь.
Часть третья. Игра
Первые полгода я была идеальной женой.
Я кормила его завтраками, гладила рубашки, улыбалась, когда он приходил с работы. Я даже разрешила ему видеться с сыном. Сказала:
— Он твой ребенок, я не могу запрещать. Только не ври больше. Говори, когда идешь к ним.
Он расцвел. Думал, что простила. Думал, что время лечит. Он даже стал ночевать дома чаще, меньше ездить к ним.
Однажды вечером, когда он вернулся от Светы, я спросила как бы между прочим:
— Ну как они? Санька как?
Он посмотрел на меня с подозрением:
— Нормально. Растет.
— Ты фото привез?
— А... да. Вот.
Он достал телефон, показал. Мальчик, темноволосый, похожий на Сашку, как две капли воды. Сидит на горшке, улыбается.
— Красивый, — сказала я. — Вера на него похожа.
Он не знал, что ответить. Просто смотрел на меня и не понимал, что происходит.
А происходило вот что: я собирала информацию.
Я знала о Свете всё. Где живет, где работает, сколько получает, кто её начальник, какие у нее долги, кто её друзья, кто враги, какие болезни у сына, на что она аллергична. Я знала, что она мечтает о своем жилье, что копит, что ей не хватает миллиона на первоначальный взнос. Я знала, что она боится темноты и не умеет плавать. Я знала, что она любит Сашку до сих пор, хотя никогда этого не говорит, и ждет, когда я устану и уйду.
Через год я предложила:
— Саш, а давай съездим к ним? Познакомим детей. Они же брат и сестра. Не чужие люди.
Он опешил:
— Ты серьезно?
— А почему нет? Вера должна знать, что у нее есть брат. И Санька тоже. Мы же взрослые люди.
Он смотрел на меня с таким обожанием, с такой благодарностью, что меня тошнило. Но я улыбалась.
Мы поехали.
Света встретила нас настороженно, но вежливо. Квартирка маленькая, съемная, но чистая. Санька — копия Сашки, только глаза Светины, большие, серые. Он смотрел на нас испуганно, прятался за мать.
Вера сразу потянулась к нему:
— Мальчик, мама, смотри, мальчик!
Дети быстро нашли общий язык. Сидели на полу, играли в машинки. А мы, взрослые, пили чай на кухне и разговаривали ни о чем. О погоде, о работе, о детях.
Света косилась на меня, не понимала. Я видела это. Она ждала подвоха. Но подвоха не было. Я была мила, приветлива, даже спросила, не нужна ли помощь. Она сказала: нет, спасибо.
Перед уходом я задержалась в прихожей, наделала кучу фото детей. Света провожала нас, стояла в дверях, кусала губы.
— Алина, — позвала она вдруг. — Можно тебя на минуту?
Я обернулась. Сашка уже вышел с детьми, грузил их в машину.
— Да?
— Зачем ты это делаешь? — спросила она тихо. — Зачем приехала? Зачем хочешь, чтобы дети дружили? Ты же меня ненавидишь.
— Я тебя не ненавижу, — сказала я спокойно. — Ты такая же жертва, как я. Только твоя ложь длилась три года, а моя — семь. Но я не виню тебя. Я виню его.
Она смотрела на меня и не верила. Я видела это.
— Ты правда так думаешь?
— Правда.
Я улыбнулась и вышла.
Она не знала, что я уже начала обрабатывать почву.
Часть четвертая. Сближение
Мы стали ездить регулярно. Раз в месяц, потом чаще. Я возила игрушки, одежду, книги. Света сначала отказывалась, потом привыкла. Дети полюбили друг друга. Вера кричала: «Когда поедем к Сане?» Катька тоже ездила с нами, играла с мелким, учила его буквам.
Сашка смотрел на эту идиллию и млел. Его женщины подружились, его дети — одна семья. Он даже похудел от счастья и перестал пить таблетки от давления.
Однажды мы остались со Светой вдвоем. Сашка повел детей в парк, на горки. Мы сидели на кухне, пили чай, молчали.
— Тяжело тебе, — сказала я вдруг.
Она подняла глаза:
— Что?
— Одной. С ребенком. Без мужа. Я знаю, каково это.
— У тебя есть муж, — усмехнулась она горько.
— У меня есть муж, который делит себя между двумя семьями. Это не муж. Это квартирант с правом ночлега.
Она молчала, крутила чашку в руках.
— Я думала уехать, — сказала она тихо. — Когда ты родила, я правда думала. Собрала вещи, купила билеты. А он пришел и сказал, что не отпустит. Что будет приезжать, помогать, что Санька без него не сможет. И я осталась.
— Потому что любишь его.
— Потому что дура, — поправила она. — Потому что верю, что когда-нибудь он выберет. Глупо, да?
— Глупо, — согласилась я. — Он никогда не выберет. Ему удобно так. Две семьи, два дома, две женщины, которые его ждут. Зачем выбирать?
— А ты? Ты ждешь?
— Я? — я усмехнулась. — Я жду, когда дети вырастут.
Она посмотрела на меня с сочувствием. Думала, что я такая же страдалица, как она. Что мы в одной лодке.
Она не знала, что я уже начала бурить эту лодку.
Часть пятая. Второй ребенок
Однажды Сашка пришел и сказал:
— Алин, мне Света сказала... Она в положении.
Я подняла бровь:
— От тебя?
— Ну... да.
— Поздравляю.
— Ты не злишься?
— А смысл? Ты же всё равно будешь с ними. Я привыкла.
Он обнял меня, уткнулся носом в шею:
— Ты у меня золото. Я тебя недостоин.
— Знаю, — сказала я.
Он уехал к ней, радостный, возбужденный. Еще один ребенок. Еще одна ниточка, которой она привяжет его к себе. Она думала, что это её козырь.
Дура.
Я приехала к ней через неделю, когда Сашка был на работе. Привезла детские вещи, которые остались от Веры, продукты, книжки.
Она встретила меня, положив руку на уже заметный живот.
— Алин, ты зачем? Не надо, мы сами...
— Не выдумывай. Тебе сейчас тяжело, одной с Санькой, да еще беременность. Я помогу. Мы же семья.
Она расплакалась. Прямо на пороге, уткнулась мне в плечо и ревела, как девчонка.
— Ты такая добрая, — всхлипывала она. — А я тебя ненавидела сначала. Думала, ты враг. А ты... ты лучше всех.
— Тише, тише, — гладила я её по голове. — Всё будет хорошо.
Я смотрела поверх её головы на фотографии на стене. Сашка с Санькой на руках, Сашка на детском утреннике, Сашка с тортом на дне рождения. И ни одной фотографии со мной. Здесь он был другой. Здесь он был её.
Ничего. Скоро здесь ничего не будет.
Она родила еще одного мальчика. Назвали Пашкой. Сашка был на седьмом небе. Два сына! Две дочери! Целая футбольная команда. Он носился между нами, разрывался, но был счастлив.
Я приехала в роддом на выписку. Привезла цветы, подарок, помогла собрать вещи. Врачи смотрели на нас с удивлением: жена мужа встречает с любовницей и новорожденным? Такого они не видели.
Света сияла. Она была уверена, что я её подруга. Что мы теперь навсегда.
Я улыбалась и ждала.
Часть шестая. Квартира
Через год после рождения Пашки я сказала Сашке:
— Слушай, сколько можно им мыкаться по съемным? У тебя двое детей там. Давай поможем. Я накопила немного, ты добавишь, возьмем ипотеку на тебя, будешь платить.
Он смотрел на меня круглыми глазами:
— Ты серьезно?
— А что? Они же семья. Твои дети. Я не могу смотреть, как они в такой тесноте живут. Вера с Саней дружат, будут вместе расти. Это правильно.
Он чуть не плакал от умиления.
— Алин... я даже не знаю... ты правда хочешь?
— Правда. Ищи квартиру.
Он нашел. Двушка в хорошем районе, с ремонтом, недалеко от школы и садика. Света, когда узнала, тоже рыдала. Она звонила мне, захлебывалась слезами:
— Алина, я не знаю, как тебя благодарить. Ты такая... я даже не думала...
— Не надо благодарить. Мы же одна семья.
Квартиру оформили на Сашку. Он вложил свои деньги, я — свои. В документах значился только он. Света была прописана, но не собственник. Я настояла:
— Так проще с ипотекой, у нее доход маленький, не одобрят. А у тебя зарплата белая, кредитная история хорошая.
Она согласилась. Она мне доверяла.
Я помогла с переездом. Сама расставляла мебель, вешала шторы, раскладывала детские игрушки. Света суетилась вокруг, благодарила, кормила меня пирогами.
— Ты как сестра мне, — говорила она. — Лучше сестры.
Я улыбалась.
Вечером, когда все устали и разошлись, я вышла на балкон покурить. Смотрела на огни чужого района, на новую квартиру, которую купила для любовницы своего мужа, и думала: «Еще немного. Еще чуть-чуть».
В кармане зазвонил телефон. Сашка.
— Ты где? — спросил он. — Я приехал, а тебя нет.
— Помогаю Свете с переездом. Скоро буду.
— Алин... я не знаю, что бы мы без тебя делали. Ты святая.
— Знаю, — сказала я.
Я вернулась домой за полночь. Сашка спал на диване, уставший после работы. Я прошла мимо, даже не взглянув на него. Легла рядом с Верой, обняла её теплую, пахнущую молоком и детским шампунем, и закрыла глаза.
Скоро. Очень скоро.
Часть седьмая. Разговор на кухне
Пашке исполнилось полтора. Саньке — пять. Вере — три. Катьке — одиннадцать.
Мы сидели на кухне у Светы. Дети играли в комнате, Сашка уехал на объект, мы остались вдвоем. Я смотрела, как она наливает чай, и думала: «Сейчас».
— Свет, — сказала я спокойно. — Я хочу тебе кое-что рассказать.
— Да? — она обернулась, улыбаясь.
— Ты знаешь, что Сашка мне изменял всё это время?
Она замерла с чашкой в руке.
— В смысле? Он же с тобой живет.
— Он живет со мной. И трахается с тобой, когда приезжает к детям. Ты думала, я не знаю?
Она побледнела. Чашка дрогнула, чай пролился на стол, но она не заметила.
— Алин, мы... это не то, что ты думаешь. Мы просто...
— Просто что? Просто спите, пока я дома сижу с Верой? Просто делаешь вид, что мы подруги, а сама ждешь, когда я уйду?
— Я не жду! — она вскочила. — Я никогда не просила его! Он сам приезжает, я не могу запретить, он отец моих детей!
— Можешь, — сказала я. — Но не хочешь. Потому что ты его до сих пор любишь и надеешься, что он выберет тебя.
Она молчала. Потом села обратно, уронила голову на руки.
— Прости, — прошептала она. — Я дура. Я знаю. Но я правда не могу без него. Я пыталась уехать, ты помнишь? Я уезжала. А он вернулся. Он всегда возвращается.
— Ко мне, — сказала я. — Он всегда возвращается ко мне. Потому что я жена. А ты так, любовница на подхвате. Мать его детей, но не жена.
— Зачем ты пришла? — спросила она тихо. — Чтобы унизить? Чтобы сказать, что я никто? Я это и так знаю.
— Я пришла сказать, что ты больше не будешь с ним спать.
Она подняла голову:
— Что?
— Ты съезжаешь из этой квартиры. Забираешь детей и уезжаешь. Куда хочешь. К маме, к подруге, на край света. Но здесь ты больше не живешь.
— Ты не можешь меня выгнать. Это квартира Сашки. Он не позволит.
— Квартира Сашки, — кивнула я. — Которая куплена на мои деньги. Хочешь, покажу выписки? Я переводила ему на карту, я оплачивала часть. У меня есть все чеки. И я подала на раздел имущества. Через неделю суд. И я требую, чтобы эту квартиру продали, а деньги поделили. Или чтобы он выплатил мне мою долю. А у него нет таких денег. Так что квартиру продадут. А ты останешься на улице с двумя детьми.
— Ты не сделаешь этого, — прошептала она. — Там же дети. Твои дети. Санька и Пашка — братья твоих дочерей.
— Братья, — согласилась я. — Но не мои. И я не обязана их содержать. И тебя тем более.
— Алина, пожалуйста...
Она встала на колени. Прямо на кухне, на линолеуме, встала на колени и смотрела на меня снизу вверх, и глаза у неё были мокрые, и губы тряслись.
— Я уеду, — сказала она. — Я уеду сама. Только не выгоняй детей на улицу. Я найду квартиру, я сниму, я всё сделаю. Только не забирай у них крышу над головой.
— Поздно, — сказала я. — Ты должна была уехать три года назад. Когда пришла ко мне в палату. Я дала тебе шанс. Ты им не воспользовалась.
— Я думала, мы подружились...
— Мы не дружили, Света. Мы играли. Ты играла в подругу, я играла в прощение. Но игра кончилась.
Я встала, достала из сумки папку.
— Здесь документы. Копия иска в суд. Копии чеков. И письмо, которое я отправлю на твою работу, если ты не уедешь добровольно. Там всё про то, как ты спишь с чужим мужем, рожаешь от него детей и строишь из себя жертву. Твой начальник — мужик, он это оценит. Особенно если учесть, что ты работаешь с детьми. В школе. Педагог-психолог.
— Ты не посмеешь.
— Посмею. Я три года ждала этого момента. Три года я терпела его, тебя, ваши встречи, ваших детей. Три года я улыбалась, когда хотелось выть. Думаешь, я шучу?
Она смотрела на меня и не узнавала. Потому что перед ней стояла не Алина, добрая, понимающая, готовая простить. Перед ней стояла та, кого она три года предавала, сама того не зная.
— У тебя неделя, — сказала я. — Собирай вещи.
Я вышла из квартиры, оставив её на коленях посреди кухни.
Часть восьмая. Буря
Сашка прибежал через час.
Он ворвался в квартиру, как ураган, сбивая всё на своем пути. Дверь хлопнула так, что штукатурка посыпалась.
— Ты что наделала, сука? — орал он. — Ты зачем к ней пришла? Ты зачем документы собрала? Ты хочешь моих детей на улицу выкинуть?
Я сидела на диване, пила чай и смотрела на него спокойно. Вера спала в кроватке, Катька была у мамы, так что можно было не стесняться в выражениях.
— Твоих детей? — переспросила я. — А мои дети, значит, не твои? Вера, Катька — кто они?
— Они мои! Все мои! Но ты не имеешь права!..
— Имею. Квартира куплена в браке. Я вложила свои деньги. Я имею право на половину всего. И на эту квартиру тоже.
— Я не отдам!
— Не отдавай. Тогда суд. Или ты покупаешь мою долю. Прямо сейчас. У тебя есть полтора миллиона?
Он заткнулся. Денег у него не было. Все уходило на две семьи, на ипотеки, на детей, на Свету, на нас.
— Я ненавижу тебя, — сказал он тихо.
— А я тебя — три года. С того самого момента, как узнала. И всё это время я ждала, когда смогу сказать тебе это в глаза.
Он смотрел на меня и не верил. Он думал, что я простила. Он думал, что время лечит. Он думал, что я его люблю.
— Ты всё это время... — начал он. — Ты притворялась?
— Да.
— Ты дружила с ней, чтобы... чтобы убить?
— Чтобы добить. Чтобы у вас не осталось ничего. Ни квартиры, ни денег, ни иллюзий. Чтобы ты понял, что такое потерять всё.
— А дети? — он схватился за голову. — Ты думала о детях? Санька, Пашка — они ни в чем не виноваты!
— А Вера? — я встала. — А Катька? Они виноваты? В том, что ты три года трахал другую, пока я рожала, пока я растила их, пока я ждала тебя по ночам? Они виноваты, что у них отец — козел?
— Я не козел! Я люблю их!
— Слово «люблю» ничего не значит, Саш. Оно ничего не стоит. Ты можешь любить хоть сто человек, но если ты при этом предаешь, врешь, пользуешься — ты просто больной ублюдок, которому нужен психолог, а не семья.
Он заплакал. Снова. Второй раз за три года. Сидел на полу, закрыв лицо руками, и ревел, как ребенок. Я смотрела на него и не чувствовала ничего.
— Иди, — сказала я. — Иди к ней. Утешай. Придумывай, как быть. А завтра придет повестка в суд.
Он ушел. Я осталась одна. Подошла к Вериной кроватке, поправила одеяльце. Она спала, смешно наморщив лоб, будто думала о чем-то важном.
— Ничего, маленькая, — сказала я. — Прорвемся.
Часть девятая. Суд
Суд длился полгода.
Сашка пытался оспорить, нанимал адвокатов, доказывал, что я действую из мести. Адвокаты сказали: месть — не аргумент. Деньги — аргумент. А деньги у меня были. И чеки. И выписки.
Я приходила на заседания в строгих костюмах, с прической, с холодным спокойным лицом. Смотрела на него, на её адвоката, на судью и отвечала четко, по делу, без эмоций.
— Скажите, Алина Сергеевна, вы действительно переводили деньги на покупку квартиры, в которой проживает гражданка Светлана К. с детьми?
— Да. Вот выписки со счетов, вот чеки, вот договоры займа.
— С какой целью вы это делали?
— Я считала, что дети моего мужа не должны жить в плохих условиях. Они мне не чужие.
— То есть вы действовали из добрых побуждений?
— Да.
Света сидела на скамье, бледная, осунувшаяся, с красными глазами. Она смотрела на меня и не понимала, как я могу так спокойно врать. Врать под присягой, глядя в глаза судье.
Но я не врала. Я правда действовала из добрых побуждений. Просто добрые побуждения были только у меня. А у неё — иллюзия, что она получит всё даром.
Квартиру продали. Света с двумя детьми съехала к маме в область. Сашка снимал им квартиру там же, платил алименты на всех четверых детей и на меня тоже (я подала на алименты на Веру и Катьку, хотя Катька была уже большая, но по закону положено до 18). Он разрывался между двумя городами, тремя работами, кучей долгов.
Через полгода после суда он пришел ко мне. Стоял в дверях, худой, обросший, в куртке, которая висела на нем, как на вешалке.
— Алин, — сказал он тихо. — Пусти. Поговорить надо.
Я пустила. Он прошел на кухню, сел, уставился в стол.
— Я разорен, — сказал он. — У меня ничего нет. Машину продал, квартиру продал, живу в каморке, долги давят. Светка с детьми у матери, я им деньги посылаю, но их не хватает. Она на меня в суд подала на увеличение алиментов. Говорит, что я мало плачу.
— А ты мало платишь?
— Я плачу, сколько могу. Но у меня трое детей, Алин. Трое! И двое из них не с тобой.
— Четверо, — поправила я. — Катька тоже твоя.
— Катька с тобой, она обеспечена. А те — нет. И я не знаю, что делать.
— А я знаю, — сказала я. — Ты умрешь в долгах. Будешь пахать до пенсии, чтобы отдать всё, что натворил. А когда состаришься и станешь никому не нужен, будешь сидеть в своей каморке и вспоминать, как хорошо ты жил, пока не попался.
Он смотрел на меня с ужасом.
— Ты правда такая жестокая?
— Я не жестокая, Саш. Я справедливая. Ты хотел две семьи — получи две семьи. Только платить за них придется тебе. А я умываю руки.
— Ты не умоешь, — сказал он вдруг. — Ты мать моих детей. Ты всегда будешь со мной связана.
— Буду, — согласилась я. — Но это не значит, что я буду с тобой жить, терпеть тебя, ждать тебя, прощать тебя. Ты для меня никто. Чужой дядька, который когда-то сделал мне детей.
Он встал, пошел к двери. Остановился, обернулся.
— Я любил тебя, — сказал он. — Правда любил.
— А я тебя — нет, — ответила я. — И не любила никогда. Я любила того, кого придумала. А ты оказался просто мразью, которая умеет красиво врать.
Дверь закрылась. Я осталась одна. Подошла к окну, посмотрела, как он идет по двору — сгорбленный, жалкий, чужой.
Ничего не чувствовала.
Часть десятая. Света
Через год после суда Света написала мне сама.
Сообщение пришло вечером, когда я укладывала Веру. Телефон зажужжал, я глянула — незнакомый номер. Открыла.
«Алина, это Света. Не удаляй, прочитай. Пожалуйста».
Я села на кухню, налила чай, открыла сообщение.
«Я знаю, что ты меня ненавидишь. Имеешь право. Я знаю, что ты всё подстроила. Я не дура, поняла потом, когда уже поздно было. Ты три года ждала, ты всё рассчитала, ты нас уничтожила.
Но я пишу не для того, чтобы обвинять. Я пишу, чтобы сказать спасибо.
Спасибо, что открыла мне глаза. Спасибо, что показала, кто он на самом деле. Если бы не ты, я бы так и жила в иллюзии, ждала, надеялась, верила. А теперь я свободна.
Санька ходит в школу, Пашка в садик. Я работаю, много, но справляюсь. Сашка приезжает раз в месяц, привозит деньги, но я его не пускаю к детям. Сказала: будешь видеться, если алименты платить будешь исправно. А сама не хочу. Нагляделась.
Он пьет, кстати. Сильно. Работу потерял, перебивается шабашками. Говорят, совсем опустился.
Я не знаю, зачем тебе это пишу. Наверное, чтобы ты знала: ты выиграла. По-честному. Хотя ничего честного в этом не было. Но ты молодец. Я бы так не смогла.
Прости меня. Не за то, что была с ним — я не знала. А за то, что влезла в твою жизнь. Если бы можно было всё вернуть, я бы уехала в тот же день, как узнала. Но нельзя.
Будь счастлива. Ты это заслужила».
Я перечитала сообщение два раза. Потом стерла.
Не потому, что злилась. Просто незачем хранить. Это был эпизод. Часть моей жизни, которая закончилась.
Света? Она справится. У нее есть дети, есть работа, есть голова на плечах. Она не пропадет. Она оказалась сильнее, чем я думала.
А Сашка... Ну, Сашка получил то, что заслужил. Кто пьет, тот и платит. Во всех смыслах.
Часть одиннадцатая. Катька
Самый тяжелый разговор был с Катькой.
Ей было одиннадцать, когда всё началось, и тринадцать, когда закончилось. Она всё видела, всё понимала, но молчала. Думала, что я не знаю, что она знает.
Однажды вечером, когда Вера уснула, она пришла ко мне в комнату. Села на край кровати, посмотрела серьезно, как взрослая.
— Мам, — сказала она. — А папа к нам больше не вернется?
Я вздохнула. Этого разговора я боялась больше всего.
— Нет, Кать. Не вернется.
— Потому что у него другая семья?
Я посмотрела на неё. Тринадцать лет, а уже всё знает. Уже взрослая.
— Ты откуда?
— Я слышала, как вы ругались. И бабушка говорила. И в школе ребята дразнят, говорят, что у меня папа гуляет.
У меня внутри всё сжалось.
— Кто дразнит? Я с ними поговорю.
— Не надо, мам. — она покачала головой. — Они правду говорят. Он же правда гулял? У него правда другие дети?
— Правда, Кать. Только это не его дети. Это его дети, но он им не отец. Отец — это кто заботится, кто рядом, кто любит. А он... он просто донор.
Она усмехнулась, по-взрослому, горько.
— Донор. Хорошее слово.
— Ты злишься на меня?
— За что?
— За то, что я его выгнала. За то, что у вас теперь нет папы.
— Мам, — она взяла меня за руку. — У нас нет папы уже три года. С тех пор, как он начал к ним ездить. А дома он просто ночевал. Я же видела. Я не маленькая.
Я смотрела на неё и не верила. Моя девочка. Моя умная, взрослая девочка.
— Я хочу, чтобы ты знала, — сказала я. — Всё, что я делала, я делала для нас. Чтобы у нас была своя жизнь, своя правда, без лжи. Это было тяжело, но иначе нельзя.
— Я знаю, мам. — она обняла меня. — Я горжусь тобой.
Мы сидели обнявшись, и я впервые за три года плакала. Не от боли, не от обиды. От облегчения.
Часть двенадцатая. Пепел
Прошло пять лет.
Катька заканчивает школу, собирается на журфак. Вера пошла в первый класс, отличница, рисует, танцует. Мы живем с мамой, но я купила долю в маленькой двушке, скоро въедем.
Я работаю, много, иногда по выходным. Но я свободна. Впервые за многие годы я свободна.
Сашку я видела месяц назад. Случайно, в метро. Он стоял на платформе, ждал поезд. Старый, обрюзгший, в дешевой куртке, с сумкой, из которой торчал пакет с продуктами. Он меня не заметил. А я смотрела на него и думала: вот человек, которого я любила. Который был моим миром. А теперь он просто чужой дядька, каких тысячи.
Он вошел в вагон, двери закрылись, поезд уехал. А я осталась стоять на платформе и вдруг поймала себя на мысли, что не чувствую ничего. Ни злости, ни боли, ни радости. Пустота.
Иногда я думаю: правильно ли я сделала? Может, можно было простить? Может, можно было жить дальше, делить его, терпеть, делать вид, что всё хорошо? Как мама советовала: «Мужики все гуляют, главное, чтобы в семью возвращался».
Но он возвращался не в семью. Он возвращался в гостиницу, где его кормили, где его ждали, где верили его лжи. А семьи у нас не было. Была иллюзия, которую я сама себе создала.
Я не жалею. Ни о чем.
Месть — это блюдо, которое подают холодным. Моя месть остывала три года. И я подала её так, что они не могли отказаться. Они съели всё. До последней крошки.
Света? Она, говорят, вышла замуж. Какого-то нормального мужика нашла, с руками, с головой, без тараканов. Детей к нему привела, он принял. Живут в области, дом строят. Иногда я захожу на её страницу в соцсетях — не специально, просто попадается в рекомендациях. Счастливая. Улыбается.
Сашка? Пьет. Живет в какой-то дыре, перебивается случайными заработками. Детям платит копейки, потому что больше не может. Они на него подали в суд на лишение родительских прав. Катька сказала: «Мам, я не хочу, чтобы он числился моим отцом. Он мне никто».
Я подписала все бумаги.
Иногда по ночам, когда Вера спит, а Катька учит уроки в своей комнате, я выхожу на балкон, курю (хотя бросила сто лет назад) и смотрю на город. Огни, машины, чужие окна. Где-то там, в этих окнах, живут люди. У каждого своя правда, своя боль, своя ложь.
А у меня есть дочери. И свобода. И ни одной лжи в доме.
Я тушу сигарету о перила и иду спать.
Завтра новый день. И он будет только моим.
Вера позвала из комнаты:
— Мам, почитай!
Я иду к ней, сажусь на край кровати, открываю книжку. Она прижимается ко мне, пахнет сном и детским шампунем.
— Мам, — говорит она сонно. — А папа к нам придет?
— Нет, маленький. Папа теперь живет отдельно.
— А почему?
— Так получилось. Но у тебя есть я, и Катя, и бабушка. И мы тебя очень любим.
— Я знаю, — она зевает. — Я тоже вас люблю.
Она засыпает. Я смотрю на неё и думаю: вот она, моя месть. Не в том, что я разрушила его жизнь. А в том, что я построила свою. Без него. Без лжи. Без оглядки.
Пепел сгоревшей любви удобрил почву. И на ней выросло что-то новое.
Настоящее.