Осень в том году выдалась на редкость промозглой. Дождь сутками напролет стучал по мутным стеклам старой городской лечебницы, наводя тоску на всех ее обитателей. Анна, совсем недавно окончившая медицинское училище, стояла у окна в коридоре и смотрела на серые лужи. Это была ее первая неделя на новом месте, и пока что каждый день казался испытанием на прочность.
В отделении пахло хлоркой, вареной капустой и той застарелой печалью, которая всегда витает там, где людям больно. Но самым тяжелым испытанием для Ани стала не тяжелая работа и не бессонные дежурства, а старшая медсестра Зинаида Петровна. Тучная, властная женщина с громким голосом и тяжелым взглядом, она с первого дня невзлюбила хрупкую, тихую новенькую. Зинаиде Петровне казалось, что Аня слишком мягкотелая, слишком жалостливая, а таким, по ее мнению, в медицине делать нечего.
— Анна! Хватит ворон считать! — раздался на весь коридор зычный окрик.
Девушка вздрогнула и поспешно обернулась. Зинаида Петровна стояла, уперев руки в бока, и презрительно кривила губы.
— Там бомжа привезли, иди практикуйся! — громко заявила она, намеренно так, чтобы слышали другие сестры, которые тут же тихонько зашушукались и прыснули в кулак. — Скорая подобрала на улице. Лежит в шестой палате, грязный как черт. Иди, отмывай, переодевай. Заодно и узнаешь, чем наша работа пахнет, а то всё витаешь в облаках!
Аня молча кивнула, сглотнув подступивший к горлу ком обиды, и направилась в подсобку за тазом, теплой водой, мылом и чистым бельем. Она знала, что другие сестры обычно брезгуют такими больными, стараются спихнуть их на санитарок или вот на таких, как она, безответных новеньких. Но Аня никогда не делила людей на «чистых» и «грязных». Ее бабушка всегда говорила: «Всякому живому дыханию сострадать нужно, ведь неизвестно, какая беда человека на дно утянула».
Когда девушка переступила порог шестой палаты, в нос ударил резкий запах сырости, застарелого пота и уличной грязи. На койке в углу, сжавшись в комок, лежал мужчина. Его одежда превратилась в жалкие лохмотья, волосы спутались в сплошной колтун, а лицо скрывала густая, неопрятная борода. Он дрожал, то ли от холода, то ли от сильного жара.
— Здравствуйте, — тихо сказала Аня, ставя таз на табурет рядом с кроватью. — Вы не бойтесь, я сейчас вам помогу. Мы вас умоем, переоденем, и вам станет легче.
Мужчина не ответил. Он даже не открыл глаз, только тяжело, со свистом втянул воздух.
Аня надела перчатки и принялась за работу. Она действовала осторожно, но уверенно. Сначала пришлось разрезать ножницами слипшиеся рукава старой куртки — снять ее иначе было невозможно. Под грязной тканью обнаружилось до крайности истощенное тело, покрытое синяками и ссадинами.
Смочив губку в теплой мыльной воде, девушка начала бережно обтирать его лицо и шею. Сантиметр за сантиметром сквозь слой копоти и грязи проступали черты лица. К удивлению Ани, мужчина оказался вовсе не стариком, как ей показалось сначала. На вид ему было немногим больше сорока. У него был высокий, благородный лоб, прямой нос и упрямая линия подбородка, скрытая под зарослями бороды.
Вдруг, когда она промывала ссадину на его виске, мужчина глухо застонал и приоткрыл глаза. Аня замерла. На нее смотрели глаза удивительного, пронзительно-серого цвета. В них не было ни помутнения, ни пьяной бессмысленности, которые она ожидала увидеть. В них плескалась такая бездонная, разрывающая душу боль и растерянность, что у девушки защемило сердце.
— Пьете? — тихо спросила она, продолжая омывать его плечи.
Он едва заметно качнул головой. Губы его дрогнули, и он с трудом, хриплым от долгого молчания голосом, прошептал:
— Дом... огонь... всё сгорело...
Аня замерла, губка в ее руке остановилась.
— Вы погорелец? — ахнула она. — Господи... А семья?
Мужчина закрыл глаза, и по его грязной щеке скатилась одинокая, чистая слеза. Больше он не произнес ни слова, как бы Аня ни пыталась его разговорить.
Закончив с обтиранием, она принялась осматривать его руки, чтобы обработать мелкие ранки. И снова удивилась. Это не были руки бродяги или чернорабочего. Пальцы длинные, сильные, с аккуратными, хоть и обломанными сейчас ногтями. На подушечках пальцев виднелись странные мозоли, будто он всю жизнь держал в руках что-то небольшое и твердое. «Может, он резчик по дереву? Или часовщик?» — подумала девушка.
Она переодела его в чистую, пахнущую прачечной больничную пижаму, укрыла теплым одеялом. Дыхание мужчины стало ровнее, он, казалось, провалился в тяжелый, но целительный сон.
В коридоре Аня снова столкнулась с Зинаидой Петровной. Старшая сестра подозрительно оглядела девушку:
— Ну что, налюбовалась на своего красавца? — усмехнулась она. — Небось, блох набралась? Иди, мой руки с мылом, да поживей. В третьей палате капельницы ставить надо.
— Он не пьяница, Зинаида Петровна, — твердо, неожиданно даже для самой себя, ответила Аня. — У него горе случилось. Пожар. Он, видимо, память от потрясения потерял или в себя прийти не может.
Старшая сестра громко, раскатисто расхохоталась.
— Ой, уморила! Пожар у него! Да они тебе, сердобольной дурочке, что угодно наплетут! Завтра скажет, что он граф недорезанный! Иди работай, спасительница!
Аня не стала спорить. Она знала, что видела в этих серых глазах. До конца смены она не находила себе места. Выполнив все поручения, она то и дело забегала в шестую палату — поправить одеяло, проверить температуру, просто постоять рядом.
Вечером, сдав дежурство, Аня не пошла домой. Она заглянула в сестринскую, достала из своей сумки небольшой контейнер с домашним супом, который брала себе на обед, но так и не съела, и подогрела его на маленькой плитке.
Когда она вошла в палату, мужчина не спал. Он лежал, уставившись в белый потолок отрешенным взглядом.
— Я вам поесть принесла, — мягко сказала Аня, присаживаясь рядом на стул. — Больничный ужин вы проспали, а вам силы нужны. Давайте, я помогу.
Она поднесла ко рту мужчины ложку теплого супа. Он перевел на нее взгляд, полный немого удивления, словно не верил, что кто-то может проявлять к нему такую простую, человеческую заботу. Он послушно проглотил суп, затем еще и еще.
— Меня Аня зовут, — улыбнулась она, вытирая ему губы салфеткой. — А вас как? Вы помните свое имя?
Мужчина долго молчал, собираясь с мыслями. В его глазах отражалась тяжелая внутренняя борьба. Наконец, он тихо, но четко произнес:
— Алексей. Мое имя... Алексей.
Это было началом большой истории, о которой тем дождливым вечером не догадывалась ни наивная новенькая медсестра, ни надменная Зинаида Петровна.
Утро следующего дня началось с очередного нагоняя. Зинаида Петровна, узнав от ночной смены, что Аня задержалась после дежурства возле «уличного бродяги», рвала и метала.
— Ты сюда работать пришла или благотворительностью заниматься? — гремел ее голос на всю сестринскую комнату, отражаясь от крашеных стен. — У нас лечебница, а не богадельня для сирых и убогих! Выпишут твоего ненаглядного через пару дней, как только воспаление снимем, и пойдет он дальше по подворотням скитаться. А ты к нему прикипела, словно к родному! Смотри, девка, доброта твоя боком тебе выйдет. Неблагодарное это дело — уличный сброд привечать!
Аня молчала, покорно опустив глаза и теребя край белоснежного передника. Спорить с начальницей было себе дороже, да и совершенно бессмысленно. Зинаида Петровна судила о людях исключительно по их одежке да по положению в обществе. Для нее бедолага из шестой палаты был лишь досадной обузой, лишней тратой казенных бинтов и лекарств.
Но Аня чувствовала совсем иное. За эти дни Алексей пошел на поправку. Сильный жар спал, дыхание, прежде прерывистое и хриплое, стало ровным и спокойным. Когда санитар Николай, добродушный пожилой мужчина, помог больному побриться и остричь спутанные, свалявшиеся волосы, больничные кумушки в сестринской даже притихли на мгновение от неожиданности. Под грязной, всклокоченной бородой скрывалось изможденное, но удивительно правильное, мужественное лицо. Глубокие морщины залегли у уголков губ и на высоком лбу, красноречиво свидетельствуя о пережитых тяжелых страданиях.
Однако в серых глазах Алексея по-прежнему стояла глухая, беспросветная тоска. Он почти не разговаривал, ни на что не жаловался, покорно принимал горькие целебные отвары и съедал принесенную Аней скромную домашнюю снедь — вареную картошку, квашеную капусту, сытные наваристые щи, которые девушка приносила в небольшой стеклянной баночке, укутанной в полотенце, чтобы не остыли.
Шли недели. За высокими окнами лечебницы закружили первые холодные снежинки, укрывая грязные осенние лужи чистым белым покрывалом. Однажды вечером, когда в отделении воцарилась долгожданная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных ходиков, Аня присела на краешек стула возле кровати Алексея. В палате мягко горела тусклая лампа.
— Алексей, — тихо и ласково позвала она. — Главный врач сегодня смотрел ваши записи. Сказал, что вы быстро идете на поправку. Раны зажили, кашель отступил. Скоро вас могут выписать. Вам... вам есть куда пойти?
Мужчина вздрогнул, словно от удара. Он медленно отвернулся к голой стене, и его широкие плечи безнадежно опустились.
— Некуда, Анюта, — глухо отозвался он. — Ничего у меня не осталось. Пустота одна.
И тут, словно невидимую плотину прорвало. В полумраке больничной палаты Алексей начал свой тяжелый рассказ. Голос его звучал надтреснуто, порой срывался на прерывистый шепот, но он говорил и говорил, словно выплескивая из израненной души накопившийся яд.
Оказалось, что он — потомственный мастер-краснодеревщик. Человек с поистине золотыми руками, который всю свою жизнь создавал удивительные вещи из дерева: резные наличники небывалой красоты, изящную домашнюю утварь, восстанавливал старинные потемневшие иконостасы в дальних сельских храмах. У него был свой крепкий бревенчатый дом за городом, просторная светлая мастерская, всегда пахнущая свежей сосновой стружкой, теплым воском и льняным маслом. И была любимая жена, Наденька. Свет его очей и радость его сердца.
— Мы жили душа в душу, понимали друг друга с полувзгляда, — шептал Алексей, глядя невидящим взором в темное окно. — Детишек Бог не дал, так мы всю свою нежность друг другу дарили, да в работу мою вкладывали. Она мне узоры помогала рисовать... В ту ночь... в ту проклятую осеннюю ночь гроза разразилась небывалая. Молния ударила прямо в сухую крышу мастерской. Постройка старая, деревянная, вспыхнула в одночасье, как береста. Ветер сильный поднялся, огонь тут же перекинулся на наш дом.
Алексей замолчал, с трудом переводя прерывистое дыхание. Аня сидела ни жива ни мертва, боясь даже пошевелиться, чтобы не спугнуть его горькое откровение. По ее бледным щекам текли беззвучные, горячие слезы сострадания.
— Я пытался ее спасти... бросился в самое пекло, — он протянул вперед свои большие руки, на которых Аня только сейчас разглядела застарелые, страшные следы от ожогов. — Горящая балка обрушилась прямо передо мной. Меня без чувств вытащили сбежавшиеся соседи. А Наденьку... не успели. И всё. Жизнь моя на том и закончилась. Вместе с ней в том страшном огне сгорела моя душа.
После больницы, где он долго лечился от ожогов и горячки, Алексей вернулся на родное пепелище. Жить там было невыносимо — каждый обгорелый камень кричал о потере. Родственников у них не было. От черного горя и безысходности он потерял счет дням, помутился рассудком и пошел бродить по белому свету, покинув родные места, куда глаза глядят. Работать не мог — руки дрожали, сердце рвалось на части от любой мысли о дереве. Так и скитался, пока не оказался на холодной улице чужого города, где его, обессиленного и больного, подобрала санитарная машина.
Аня осторожно, словно боясь причинить боль, накрыла его большую, мозолистую руку своей маленькой, теплой ладошкой.
— Алексей... Вы остались живы. Значит, для чего-то это нужно на этой земле. Наденька бы никогда не захотела, чтобы вы сгинули вот так, в грязи и безвестности. У вас же настоящий дар Божий! Руки золотые! Вы должны жить ради светлой памяти о ней.
— Руки... — горько и безнадежно усмехнулся он. — Кому теперь нужны мои руки? Да и инструмент весь дотла сгорел. Я пуст.
На следующий день, во время обеденного перерыва, Аня отпросилась у начальницы на часок и со всех ног побежала на городской рынок. Денег у нее, молоденькой сестры, было кот наплакал, но она точно знала, что должна сделать во что бы то ни стало. В дальних торговых рядах, где продавали всякую скобяную всячину, она нашла седого старичка, торговавшего ремесленными принадлежностями. Тщательно выбрав небольшой, но невероятно острый и крепкий резак по дереву, и выпросив у знакомого больничного плотника хороший, гладкий березовый брусок, она бережно спрятала всё это под складками своего пальто.
Вечером, тайком от зоркого и недоброго глаза старшей сестры, Аня положила брусок и резак на маленький столик возле кровати Алексея.
— Вот. Это вам от меня, — залившись румянцем, сказала она. — Я совсем в этом не разбираюсь, но, может, на первое время сгодится. Попробуйте. Прошу вас.
Алексей посмотрел на обычную деревяшку, потом перевел взгляд на инструмент. Его длинные пальцы неуверенно, словно боясь обжечься о раскаленное железо, потянулись к гладкой деревянной рукояти. Как только резак привычно лег в его ладонь, что-то неуловимо, но разительно изменилось во всем его облике. Согбенная спина выпрямилась, плечи расправились, а в потухшем взгляде вдруг появилась давно забытая искра созидания.
С того самого вечера Алексей совершенно преобразился. Днями напролет он сидел на своей заправленной койке и увлеченно резал. Тонкая стружка мягко летела на крашеный пол, а Аня старательно и незаметно подметала ее по несколько раз на дню, чтобы Зинаида Петровна не устроила очередной разнос за мусор. Кусочек обычного мертвого дерева в его умелых, оживших руках постепенно обретал душу.
Другие сестры, пробегая по делам мимо шестой палаты, начали заглядывать внутрь. Сначала с праздным любопытством, а потом с нескрываемым, искренним удивлением.
— Смотри-ка, а бродяга-то наш оказался настоящим мастеровым, — уважительно шептались они в коридорах. — Ты видела, какую диковинную птицу он вырезал? Прямо как живая, того и гляди крыльями взмахнет и упорхнет в окно!
Зинаида Петровна, прослышав про эти перешептывания, тоже как-то заглянула в палату с намерением навести строгий порядок. Скептически поджала губы, оглядела стружку на полу, набрала в грудь воздуха, чтобы разразиться гневной тирадой, но взгляд ее внезапно упал на прикроватный столик. Там стояла невероятной красоты небольшая деревянная шкатулка. Крышку ее украшала тончайшая, искусная ажурная резьба — затейливое переплетение лесных листьев и диковинных распустившихся цветов. Работа была настолько изящной и чистой, что казалась почти невесомой, сотканной из кружева, а не из твердой древесины.
— Это... неужто ты сам сделал? — только и смогла выдавить из себя строгая начальница, разом растеряв весь свой привычный гонор и забыв про придирки.
Алексей молча, с достоинством кивнул, даже не отрываясь от кропотливой работы над новой деревянной фигуркой.
— Надо же, какая красота... — протянула Зинаида Петровна, и в ее громком голосе впервые за многие годы прозвучало нечто, очень похожее на искреннее почтение. Но, спохватившись, она тут же напустила на себя привычный строгий вид: — Только чтобы опилки за собой убирал дочиста! У нас лечебное учреждение, а не столярная артель!
Выйдя в длинный коридор, она столкнулась с Аней и, отведя глаза в сторону, буркнула:
— Ладно уж. Пусть сидит пока, раз руки при таком тонком деле. Главный врач велел места освобождать к зиме, но я твоего подопечного пока в списках на выписку придержу. Морозы на дворе лютые начинаются, куда же он такой пойдет...
Аня радостно и светло улыбнулась. Это была маленькая, но очень важная, настоящая победа. Казалось, само ледяное, неприступное сердце больницы начало понемногу оттаивать.
Тем временем правдивый слух о необычном, тихом пациенте с золотыми руками дошел до самого главного врача лечебницы. Петр Ильич, человек строгих правил, но справедливый и хозяйственный, как раз давно и безуспешно искал хорошего умельца. В его просторном кабинете стоял массивный, доставшийся по наследству старинный резной дубовый стол, у которого сильно и безнадежно пострадала массивная узорчатая ножка. Местные городские мастера только разводили руками — восстановить такую сложную, старинную резьбу им было совершенно не под силу.
И вот однажды хмурым зимним утром Петр Ильич, сопровождаемый суетящейся вокруг него Зинаидой Петровной, грузно переступил порог шестой палаты.
— Доброго тебе здоровья, мил человек, — густым, раскатистым басом произнес главный врач, с неподдельным интересом разглядывая мужчину, увлеченно работающего над куском податливого дерева. — Люди знающие говорят, ты мастер первостатейный. Дело к тебе есть непростое. Справишься — в долгу не останусь, отблагодарю по чести.
Алексей спокойно отложил острый резак, с достоинством посмотрел на высокое начальство и тихо, но твердо ответил:
— Показывайте ваше дело, доктор. Дерево — оно любую рану лечит, и свою, и чужую.
Судьба, казалось, начала медленно поворачивать свое тяжелое колесо, давая сломленному, потерявшему всё человеку еще одну возможность вернуться к жизни. Аня, с замиранием сердца наблюдавшая за этой сценой из открытой двери в коридоре, чувствовала, как на душе становится тепло, светло и покойно. Она всем сердцем верила, что впереди их всех ждет что-то по-настоящему хорошее.
По распоряжению главного врача Алексею немедленно выделили просторную, пустующую светлую комнату в хозяйственном крыле лечебницы. Туда заботливый санитар Николай перенес его нехитрые пожитки, а больничный плотник, проникшись уважением к настоящему мастеру, притащил крепкий верстак и кое-какие недостающие инструменты. Комната быстро наполнилась густым, терпким духом свежей древесины, смолы и растопленного пчелиного воска.
Работа над старинным дубовым столом Петра Ильича требовала не просто умения, но и истинного вдохновения. Массивная резная ножка, изъеденная временем и небрежным обращением, представляла собой сложнейшее сплетение виноградных лоз и дубовых листьев. Алексей часами просиживал над поврежденным деревом, бережно поглаживая шершавую поверхность длинными, чуткими пальцами, словно вслушиваясь в затаенный голос самого материала.
Аня старалась навещать его каждую свободную минуту. Она тихонько приоткрывала дверь, чтобы не спугнуть то хрупкое таинство созидания, которое царило в мастерской. Девушка садилась на краешек табурета и, затаив дыхание, наблюдала, как под острым лезвием резака послушно завивается тончайшая стружка, как из бесформенного куска дерева вновь проступает утраченная красота. В эти мгновения лицо Алексея светлело, глубокие скорбные морщины на лбу разглаживались, а в серых глазах загорался ровный, спокойный свет возвращающейся к жизни души.
К концу второй недели работа была завершена. Когда Петр Ильич переступил порог мастерской, он замер от изумления. Стол выглядел так, словно только вчера вышел из-под резца прославленного столичного мебельщика прошлого века. Утраченная ножка была восстановлена с такой поразительной точностью и изяществом, что отличить новую резьбу от старинной было совершенно невозможно. Дерево глубоко и благородно мерцало под слоем свежего воска.
— Ну, брат... — только и смог вымолвить главный врач, благоговейно проводя ладонью по гладкой столешнице. — У меня просто слов нет. Это же не работа, это настоящее чудо! Золотые у тебя руки, Алексей, воистину золотые. За такой труд и награда должна быть щедрой.
Петр Ильич достал из внутреннего кармана сюртука пухлый бумажный конверт и с глубоким поклоном протянул его мастеру. Это были честно заработанные, немалые деньги, первые за долгие месяцы скитаний и беспросветной нужды. Но на этом благодарность начальника не закончилась.
— Я человек прямой, Алексей, и скажу как есть, — продолжил главный врач, внимательно глядя на возрожденного мастерового. — Лечебнице нашей такой умелец позарез нужен. У нас и мебель ветшает, и оконные рамы чинить надобно, да и парадную лестницу давно пора в порядок привести. Оставайся у нас. Я тебя на хорошую должность оформлю, жалованье положу достойное. А жить пока можешь во флигеле при саде — там тепло, светло, и комната отдельная. Соглашайся!
Алексей, сжимая в руках конверт, перевел взгляд на Аню, скромно стоявшую в сторонке. Девушка ободряюще кивнула ему, и на ее щеках заиграл радостный румянец.
— Согласен, Петр Ильич, — с достоинством ответил Алексей. — Благодарю за доверие. Дерево я люблю, а работы никакой не боюсь.
С этого дня жизнь в больнице круто переменилась. Получив жалованье, Алексей первым делом отправился в городские торговые ряды. Когда он вернулся, по отделению тут же поползли жаркие перешептывания. От прежнего изможденного бедолаги не осталось и следа. По коридору шел высокий, статный мужчина с благородной осанкой. Густая борода была аккуратно подстрижена, волосы гладко зачесаны, а одет он был в добротное суконное пальто, белоснежную рубаху и новые, начищенные до блеска сапоги. В его походке появилась уверенность человека, который твердо стоит на ногах и знает цену своему труду.
Молодые медсестры, те самые, что еще недавно брезгливо морщили носики и смеялись над Аней, теперь при виде Алексея Николаевича — так теперь его уважительно величали в лечебнице — заливались краской, поправляли накрахмаленные чепчики и строили глазки.
— Ох, какой мужчина оказался! — вздыхала румяная санитарка Катерина, провожая его долгим, томным взглядом. — И стать, и лицо, и руки при деле! А я-то, дура, от него нос воротила, когда его только привезли...
Но самое поразительное преображение случилось с Зинаидой Петровной. Строгая и надменная старшая сестра, которая когда-то громче всех требовала выгнать «бродягу» на улицу, теперь при встрече с Алексеем Николаевичем расплывалась в елейной улыбке.
— Доброго утречка вам, Алексей Николаевич! — ворковала она медовым голосом, перекрывая дорогу в коридоре. — Как вам спалось на новом месте? Не дует ли из окошка? Вы уж скажите, если что не так, мы мигом поправим! Нам ведь ваше здоровье пуще глаза беречь надобно, вы же наша гордость теперь!
Алексей вежливо, но холодно кивал в ответ и шел дальше, не удостаивая заискивающую начальницу лишним словом. Он прекрасно помнил, кто подал ему первую тарелку горячего супа и кто принес первый кусок дерева, когда его душа корчилась в муках отчаяния.
Весь больничный персонал теперь буквально кусал локти от зависти, глядя на скромную, тихую Аню. Девушки шептались по углам, с досадой понимая, какое сокровище они упустили из-за собственной глупости и черствости. Аня же не обращала внимания на завистливые взгляды. Ее сердце было переполнено тихой, светлой радостью, не требовавшей чужого одобрения.
Однажды снежным морозным вечером, когда лечебница погрузилась в сонную тишину, Алексей ждал Аню возле выхода. Крупные пушистые хлопья снега медленно кружились в свете уличного фонаря, оседая на ветвях старых лип.
Когда девушка вышла на крыльцо, кутаясь в пуховую шаль, Алексей шагнул ей навстречу. В его больших, сильных руках лежало что-то небольшое, завернутое в чистый льняной платок.
— Анюта, — голос его дрогнул, но прозвучал глубоко и нежно. — Я долго думал, как мне отблагодарить тебя за всё, что ты для меня сделала. За то, что разглядела во мне живую душу, когда все остальные видели лишь грязь. За то, что вернула мне веру в себя и в добрых людей.
Он бережно отвернул края платка. На его широкой ладони лежала изумительной красоты деревянная роза. Лепестки ее были вырезаны настолько тонко, что казались полупрозрачными на свету. Она была живой, дышащей, хранящей тепло человеческих рук.
— Я вырезал ее из яблони, — тихо добавил он. — Говорят, это дерево означает возрождение и чистую, искреннюю привязанность. Возьми ее.
Аня с замиранием сердца приняла драгоценный подарок. На ее глаза навернулись светлые слезы, но это были слезы безграничного счастья. Она подняла на Алексея сияющий взгляд. В его серых глазах больше не было пустоты и горя — там светилась тихая, надежная и глубокая нежность.
— Спасибо вам, Алеша, — прошептала она, нежно касаясь пальцами резных лепестков.
В ту морозную ночь, под покровом тихо падающего снега, началась совершенно новая, светлая страница их общей жизни. Жизни, в которой не было места зависти и гордыне, а были лишь честный труд, искренняя доброта и тепло двух сердец, сумевших найти друг друга в самый трудный час. А старая лечебница еще долго помнила историю о том, как за внешней нищетой и грязью скрывалась настоящая, чистая душа, способная творить великие чудеса.
