Начало. Сентябрь 1986 года
Катя просыпалась от петухов.
Она никогда не думала, что петухи могут орать так громко. В городе их не было, а если и были где-то, то далеко, за стенами, за чужими окнами. Здесь же первый крик раздавался ровно в четыре утра, и казалось, что птица сидит прямо под окном. Катя подскакивала, хваталась за сердце, а потом долго лежала, глядя в потолок, и слушала, как за стеной начинает возиться соседская корова.
К деревенской жизни она привыкала тяжело.
В школе оказалось тридцать два ученика — с первого по восьмой класс. Катя вела русский и литературу, а заодно заменяла историка, которого не было уже полгода. Дети смотрели на неё настороженно, но постепенно оттаивали. Особенно девочки — они задерживались после уроков, расспрашивали про город, про моду, про то, как там живут.
— А правда, что в городе все ходят в джинсах? — спросила как-то семиклассница Зина, круглолицая, с двумя косичками.
— Правда, — улыбнулась Катя.
— А у вас есть джинсы?
— Есть.
— А покажете?
Катя принесла джинсы в школу, и они всем классом их разглядывали, трогали, примеряли. Для них это была почти магия.
В свободное время Катя ходила в лес — одна, без Клавдии. Она искала травы по бабушкиным записям (мать когда-то передала ей старую тетрадку) и училась чувствовать лес. Клавдия научила её закрываться от боли, но Катя заметила, что если закрываться слишком плотно, то перестаёшь чувствовать и хорошее. Поэтому она ходила по лесу, слушала птиц, вдыхала запахи и позволяла лесу входить в неё.
Иногда она снова чувствовала ту боль. Она приходила волнами — обычно под вечер, когда солнце садилось за лес. Тогда Катя садилась на пенёк, закрывала глаза и пыталась понять, откуда она. Боль всегда шла с одной стороны — оттуда, где за лесом прятался военный городок.
Однажды, в середине сентября, в гости зашёл дядя Петя.
Он принёс парного молока и сел на лавочку у крыльца. Катя вышла к нему, закутавшись в кофту.
— Скучаешь, поди, по городу? — спросил он, раскуривая папиросу.
— Скучаю, — призналась Катя. — Но здесь тоже… интересно.
— Интересно, — хмыкнул дядя Петя. — Тут интересного — только лес да коровы. А ты в лес-то ходишь?
— Хожу.
— И далеко заходишь?
— Пока недалеко.
— И не надо далеко, — сказал он, помолчав. — За лесом — городок. Военный. Там такие люди живут… сам не свой.
— Какие? — насторожилась Катя.
Дядя Петя затянулся, выпустил дым в небо.
— Ликвидаторы. После Чернобыля. Их там много. Кого подлечить привезли, кого просто… доживать. Ты не ходи туда. Бабы местные и так шушукаются, что ты к Клавдии прибилась, травы собираешь. А туда пойдёшь — совсем за дуру сочтут.
— А что с ними? — спросила Катя. — С ликвидаторами?
— А что с ними? — дядя Петя пожал плечами. — Умирают. Медленно. Кто от рака, кто от сердца. А кто просто сохнет. Говорят, там один офицер есть, лейтенант, молодой совсем. В госпитале лежит, никого не пускает. Ждёт.
— Чего ждёт?
— Смерти, — просто сказал дядя Петя. — Чего ещё ждать, когда тебе двадцать семь, а ты уже труп?
Он докурил, поднялся.
— Ты это… если молоко кончится — заходи. Нюра всегда нальёт.
И ушёл.
Катя осталась на крыльце, глядя на лес. Закат уже начинался, небо розовело, и оттуда, из-за леса, снова потянуло болью. Катя попыталась закрыться, но не смогла. Боль была слишком сильной.
Она закрыла глаза и вдруг снова увидела его. То же лицо, что и тогда, в лесу с Клавдией. Молодой, но измождённый. Светлые глаза, впалые щёки, тонкие пальцы, сжимающие край больничной простыни.
— Кто ты? — прошептала Катя.
Ответа не было.
На следующее утро она решила идти в лес дальше обычного.
Клавдия была против.
— Не ходи, — сказала она резко. — Рано тебе. Не справишься.
— Я только посмотрю, — упрямилась Катя. — С края. Не пойду внутрь.
— Дура, — Клавдия покачала головой. — Там нет «края». Там боль везде. Она за версту чувствуется. А ты как открытая рана. Придёшь — и захлебнёшься.
— А если я закроюсь?
— Ты не умеешь ещё. Полгода учиться надо, а ты…
— Научусь на месте, — отрезала Катя.
Клавдия посмотрела на неё долгим взглядом.
— Ладно, — сказала она. — Иди. Но запомни: как почувствуешь, что задыхаешься — сразу назад. Бегом назад. Поняла?
— Поняла.
Катя пошла в лес одна.
Лес встретил её тишиной. Не той тишиной, которая бывает в деревне — с петухами, коровами, ветром. А абсолютной, мёртвой. Катя шла по тропинке, и чем дальше углублялась, тем сильнее чувствовала, как воздух становится плотнее, тяжелее.
Потом началась боль.
Сначала лёгкая, ноющая, как старая рана к непогоде. Катя ускорила шаг. Боль усиливалась. К ней примешивался страх — чужой, липкий, от которого хотелось закричать. Катя остановилась, прижалась спиной к дереву. Сердце колотилось.
— Закрывайся, — прошептала она. — Закрывайся, дура.
Она вспомнила, чему учила Клавдия: представить, что ты в стеклянном шаре, что боль отскакивает от стекла. Катя закрыла глаза, представила шар. Стало легче. Она сделала ещё несколько шагов.
И вдруг лес кончился.
Она стояла на опушке, а внизу, в долине, раскинулся военный городок. Аккуратные пятиэтажки, забор с колючей проволокой, КПП. Над городком висела дымка — не туман, а что-то другое, невидимое, но ощутимое. Боль шла оттуда сплошным потоком. Катя чувствовала её каждой клеткой.
Она смотрела на городок и вдруг поняла, что плачет. Слёзы текли сами собой, беззвучно. Она плакала не о себе — о них. О тех, кто лежал там, в этих домах, и ждал смерти. Об этом неизвестном лейтенанте, который никого не пускает. Обо всех.
— Господи, — прошептала она. — Как же вы там?
В ответ — тишина. Только ветер шелестел листвой.
Катя простояла на опушке минут десять, а потом развернулась и пошла обратно. Клавдия была права — рано. Она не готова. Но что-то в ней уже изменилось. Она знала, что вернётся сюда. Обязательно вернётся.
Вечером она сидела у себя в комнате, пила чай и смотрела в окно. За окном темнело, и лес на горизонте казался чёрной стеной.
— Ты чего такая задумчивая? — спросила заглянувшая на огонёк тётя Рая. — Случилось что?
— Нет, — Катя покачала головой. — Просто… задумалась.
— О чём?
— О жизни. О том, как быстро она проходит.
Тётя Рая вздохнула.
— Это ты верно говоришь. Быстро. У меня вон муж помер три года назад, а кажется — только вчера. А ты молодая, тебе жить да жить. Не думай о плохом.
— Не буду, — пообещала Катя.
Ночью ей снова приснился тот человек. Он сидел на кровати в белой палате, смотрел в окно. Потом повернулся и посмотрел прямо на неё.
— Ты кто? — спросила Катя во сне.
— Алексей, — ответил он. — А ты?
— Катя.
Он улыбнулся. Слабо, одними уголками губ.
— Спасибо, что пришла.
Катя проснулась. Сердце колотилось. За окном светало, и петухи уже орали во всё горло.
— Алексей, — повторила она вслух. — Значит, тебя зовут Алексей.
Она встала, подошла к окну. Лес на горизонте чернел, и оттуда снова тянуло болью. Но теперь к боли примешивалось что-то ещё. Тёплое, живое, почти родное.
— Я приду, — прошептала Катя. — Обязательно приду. Только чуть позже.
Она не знала, что этот разговор во сне станет началом конца. Не знала, что через месяц она снова пойдёт в тот лес и уже не сможет вернуться обратно прежней. Но в то утро ей было тепло и спокойно. Впервые за долгое время.
Потому что у боли, оказывается, есть имя.
И это имя — Алексей.
Конец второй части.
Дорогие читатели!
Если история Кати задела вас за живое — подпишитесь на канал «Жизнь как на ладони», чтобы не пропустить продолжение. В третьей части Катя впервые встретится с Алексеем лицом к лицу.
Жмите «Подписаться», чтобы оставаться с героями!
А вам когда-нибудь снились люди, которых вы никогда не видели? Расскажите в комментариях — я читаю каждую историю. ❤️