Глава 2 Семь винтиков
Я меняла замок в субботу утром. Антон увёз Дашку к своим родителям на дачу — у них там ежегодный шашлычный сезон открывался. Я сказала, что голова болит, и осталась дома. Не соврала, кстати. Голова действительно болела — третью неделю. С тех самых пор, как Тамара Петровна в восемнадцатый раз пришла «на минуточку».
Перед тем как начать, я открыла шкаф в спальне. Долго смотрела на аккуратные стопки белья. Белое отдельно, цветное отдельно, полотенца по размерам, простыни по комплектам. Это не я так сложила. Я никогда так не складываю. У меня творческий беспорядок, как я это называю. Но после каждого визита Тамары Петровны в шкафу воцаряется идеальный порядок.
Я провела рукой по стопке маек. Мои майки. Мои трусы. Мои лифчики. Чужие руки перебирали это всё. Раскладывали. Считали. Судили: «А это зачем тебе? А это выкинуть пора».
И вдруг меня накрыло. По-настоящему. Подступило к горлу, защипало в носу. Я села на пол прямо перед шкафом и заплакала. В голос, как маленькая, ткнувшись лицом в колени. Потому что это было не про бельё. Это было про то, что у меня нет своего угла. Что чужая тётка знает, какие у меня трусы, а я не знаю, как сказать ей «отойди». Что я уже год ношу этот чужой порядок, эту чужую заботу, это чужое присутствие в моей жизни.
Я не знаю, сколько просидела. Может, пять минут. Может, полчаса.
Потом встала, умылась, выпила воды. И пошла к двери с отвёрткой.
Я села на корточки перед дверью. Положила рядом коробку с замком, отвёртку, инструкцию. Руки дрожали. Я представила, что это не замок, а моя жизнь. И я сейчас буду её чинить.
— Ира, ты чего боишься? — спросила я себя вслух. — Это просто железо. Оно не укусит.
Вспомнила, как в детстве мы с отцом чинили замок на даче. Мне было лет десять, я подавала ему отвёртку и гайки, а он лежал под верандой и матерился. Мама кричала из дома: «Дети же слышат!», а он отвечал что-то неразборчивое. Потом мы пили чай с вареньем, и он говорил: «Молодец, доча, без тебя бы не справился». А я гордилась, хотя только гайки подавала.
Я улыбнулась этому воспоминанию. Пальцы перестали дрожать. Инструкция была на трёх языках, но понятная. Картинки, стрелочки, цифры. Семь винтиков. Четыре этапа. Тридцать минут работы.
Первый винт поддался легко. Второй — чуть тяжелее. Третий — заскрипел, но пошёл. Четвёртый, пятый, шестой.
Когда я выкручивала седьмой, старый замок вдруг лязгнул и выпал мне прямо в ладонь. Тяжёлый, тёплый от моих пальцев, с царапинами и потёртостями. Сколько раз он открывался чужими руками? Сколько раз щёлкал, впуская Тамару Петровну в мою жизнь?
Я положила старый замок на пол. Рядом с новым — пахнущим маслом и металлом, блестящим, ненадёванным. Вставить новый оказалось сложнее.
Я возилась минут сорок, то заглядывая в инструкцию, то матерясь сквозь зубы. Пару раз чуть не заплакала от злости — ну почему у меня ничего не получается, почему я вообще должна этим заниматься, почему Антон не может, почему мужчины в моей жизни вечно...
Потом выдохнула. Ещё раз. И ещё. И пошло. Щёлк — первый винтик. Щёлк — второй. Третий, четвёртый, пятый.
Когда я закручивала седьмой, пальцы уже не дрожали. Я встала, попробовала открыть и закрыть. Новый ключ вошёл туго, с усилием, провернулся два раза. Замок лязгнул надёжно, тяжело.
Я улыбнулась. Впервые за последний месяц. Потом посмотрела на старый замок у своих ног. Подняла, взвесила на ладони. Спрятала его в ящик комода. На память. Чтобы помнить, какой ценой даётся тишина.
Остаток дня я ходила по квартире и прислушивалась. К тишине. К тому, что никто не придёт без спроса. К тому, что можно ходить в халате до вечера и не дёргаться от каждого шороха.
Я перебрала вещи в шкафу. Оставила только те стопки, которые сложила сама. Остальные — те, что навязала Тамара Петровна, — переложила по-своему. Творческий беспорядок вернулся в мою спальню.
Я сварила кофе. Налила в любимую кружку — ту, с разбитой ручкой, которую склеила сама. Села на подоконник. За окном всё так же цвели тополя, и пух летел, как снег в мае.
Вдруг зазвонил телефон. Номер незнакомый.
— Алло?
— Ирочка, это Тамара Петровна. — Голос ласковый, воркующий. — Ты дома? А я звоню, звоню, а ты не открываешь. Я уж думала, не случилось ли чего.
Я замерла.
— Я... я не слышала.
— А я пирожков принесла. Свеженькие, с вишней. Ты ж любишь?
— Тамара Петровна... — начала я.
— Я сейчас спущусь, ты только открой.
— Нет. — Твёрже, чем ожидала.
Пауза.
— Что?
— Не надо. Спасибо. Но не надо.
— Ирочка, ты чего? Обиделась? Так я ж не со зла. Я ж как лучше.
— Я знаю. — Я смотрела на новый замок. — Но не надо.
— Ну смотри, — голос стал сухим. — Обидишься потом — не приходи.
Она бросила трубку.
Я сидела на подоконнике и смотрела на телефон. В груди колотилось, руки дрожали. Но внутри было что-то новое.
Я сделала это. Я сказала «нет».
Мама, — шепнула я. — Ты видишь? Я смогла.
За окном пролетела птица. Обычная городская птица. Но мне показалось — на секунду, всего на секунду, — что это она.
Вечером приехал Антон с Дашкой. Дочь влетела в квартиру счастливая, пахнущая костром, с перепачканными руками.
— Мама, мы белку видели! Настоящую!
Я обняла её.
— Правда? Какая молодчина.
Дашка убежала в комнату, а Антон остался в прихожей. Посмотрел на дверь.
— Ты замок поменяла?
— Да.
— Зачем?
— Затем, что ключи должны быть только у тех, кто здесь живёт.
Он помялся:
— Тамара Петровна звонила. Плакала. Говорит, ты её обидела.
— Я знаю. — сказала я. — Но это мой дом, Антон. Я хочу сама решать, кому открывать дверь.
Он молчал долго. Я видела, как в нём борются разные чувства.
— Она звонила, — повторил он. — Плакала.
— Я не выгоняла. Я просто поставила границу.
Он вздохнул. Сел на пуфик.
— Я не знаю, Ир. Мне кажется, мы все с ума сойдём из-за этой двери.
Я села рядом.
— Это не из-за двери. Это из-за того, что у меня нет своего угла. Ты можешь понять?
Он поднял глаза. Усталые, чужие.
— Я попробую.
Дашка позвала его, и он ушёл. А я осталась. Смотрела на дверь. На семь винтиков, которые теперь держали не только дверь, но и что-то важное во мне самой.
Ночью мне снова приснилась мама. Мы сидели на кухне в её старой квартире. За окном — май, тополя. Мама налила чай, пододвинула печенье.
— Ты молодец, — сказала она.
— Я боюсь, мам.
— Чего?
— Что они обидятся. Что я останусь одна. Что меня осудят.
Она посмотрела на меня долгим, тёплым взглядом.
— Дочка, те, кто любят, не обидятся. А те, кто обижаются, не любят. Ты не обязана быть удобной. Ты обязана быть счастливой.
— А если я не буду счастлива без них?
Мама улыбнулась.
— Будешь. Я рядом.
Я проснулась с мокрым лицом. Подушка была мокрая от слёз, но внутри было легко.
За окном светало. Где-то за стеной запела птица.
— Спасибо, мам, — шепнула я в утро.
И пошла варить кофе.
Девочки, а вы умеете говорить «нет»? Тем, кто вроде с добром, а на деле просто не видит границ? Я вот поменяла замок и теперь сижу — то ли горжусь собой, то ли реву. Соседка обиделась, муж смотрит как на чужую. Но внутри — такое облегчение, будто дышать легче стало. Это нормально?
Окончание в следующей главе:
соседский сход, муж между двух огней и ответ с неба.