— Ну всё, поздравляю, сынок. Дача ваша.
Тамара Ивановна положила на стол бумаги и сложила руки поверх них — торжественно, как при вручении ордена. Шестьдесят семь лет, а глаза блестят, как у девчонки.
Антон взял документы, посмотрел на мать, потом на Лену. Лена смотрела в окно.
— Мам, это же... это же дед строил.
— Дед строил, я достраивала, а теперь вам. Что мне одной с теми сотками делать? Колено болит, автобус раз в час. Пусть у вас будет.
Лена развернулась от окна. Улыбка — та самая, которую Антон уже научился читать. Не радость. Работа.
— Тамара Ивановна, вы так добры. Мы очень тронуты.
— Да брось ты, какое тронуты. Родня же.
Чай пили молча. Тамара Ивановна рассказывала про соседа Петровича, который в прошлом году спалил свой сарай и чуть не прихватил её забор. Антон кивал. Лена держала чашку двумя руками и смотрела на бумаги так, будто они ей лично что-то должны.
Когда вышли на улицу, она заговорила сразу. Без разгона.
— Антош, нам нужно это продать.
Он остановился прямо на ступеньке.
— Чего?
— Продать. Мы возьмём ипотеку, нам нужен первый взнос. Дача далеко, мы туда никогда не поедем, она требует денег на содержание, и вообще...
— Лен.
— Что?
— Мама только что нам её отдала. Мама. Только что. Мы в ста метрах от её двери.
— Я слышала. Я была там. — Она поправила сумку на плече. — Но романтика — это не аргумент для ипотеки.
Антон посмотрел на закрытую дверь подъезда. За ней мать, наверное, уже собирала со стола чашки и думала, что сделала правильное дело.
— Мы это обсудим дома, — сказал он.
— Конечно, — согласилась Лена голосом человека, который уже всё решил.
Дача стояла в Малаховке, сорок минут на электричке. Шесть соток, дом в две комнаты, веранда с прогнившей одной доской, колодец и яблоня, которая плодоносила через год.
Антон был там последний раз лет пять назад. Помнил запах — смолу, сырость, что-то травяное. Отец ещё был живой, жарил шашлык и спорил с Петровичем через забор насчёт границы участка.
Дома разговор вышел не сразу. Лена два часа ходила по кухне, он делал вид, что смотрит телевизор.
Потом она села напротив и открыла ноутбук.
— Смотри. Аналогичные участки в Малаховке уходят от двух до трёх миллионов. Это первый взнос за нормальную квартиру.
— Я вижу цифры.
— Тогда в чём проблема?
— В том, что это не наши деньги, Лен. Это мамина жизнь. Там каждая доска — это она с отцом.
— Антош, твой отец умер семь лет назад. Доски гниют. Сентиментальность — дорогое удовольствие.
Он встал, налил себе воды. Стакан поставил слишком громко.
— Ты вообще понимаешь, что мама расстроится?
— Расстроится или нет — это её реакция, не наш выбор. Мы взрослые люди, у нас ипотека, ребёнок через год, может. Надо думать головой.
— Ребёнок через год — это вообще откуда?
Лена закрыла ноутбук.
— Оттуда. Мы же планируем? Или ты снова передумал?
Вот так разговор про дачу стал разговором про всё остальное. Это умела только Лена — брать одну точку и разматывать из неё весь клубок.
Антон лёг спать в половине первого. Лена — в первом. Спиной друг к другу.
В субботу он поехал на дачу один.
Лена сказала: хочешь — езди, я не держу. Тон был такой, что ясно — держит.
Электричка тряслась, за окном мелькали дачные заборы, синие ели, ржавые ворота. Антон смотрел и думал, что вот Лена — умная. Реально умная. И в цифрах права. И про ипотеку права. И всё равно что-то внутри упиралось, как та прогнившая доска на веранде — ещё держит, но уже не надо на неё наступать.
Участок встретил запустением. Трава по колено, окно на веранде чуть перекошено. Но яблоня цвела. Прямо нагло, обильно, как будто никто не предупредил её, что тут всё может скоро смениться хозяином.
Он обошёл дом, потрогал сруб. Крепкий. Полез на чердак — там лежали дедовы инструменты в холщовом мешке, банки с законсервированными огурцами позапрошлого года и старый транзистор. Он включил транзистор — тот захрипел и выдал советскую эстраду.
Антон сел на чердаке и неожиданно засмеялся.
Потом позвонил маме.
— Мам, я на даче.
— Один?
— Один.
Пауза.
— Лена не хочет?
— Лена занята.
Ещё пауза. Мать всё понимала с полуслова, это иногда злило, а сейчас было как таблетка.
— Сынок, ты это... Ты не ругайся с ней из-за дачи. Если надо — продавайте.
Он не ожидал.
— Мам, ты что.
— Что — что. Мне важнее, чтоб вы нормально жили, а не чтоб доски гнили на память. Отец бы то же сказал.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Только... ты всё-таки сначала подумай хорошо. Оба. Вместе. Не торопитесь.
Антон слез с чердака. Постоял у яблони. Сорвал ветку с цветами — просто так, без смысла.
В воскресенье вечером Лена нашла эту ветку в стакане с водой на подоконнике. Долго смотрела. Ничего не сказала.
Через неделю Лена привела риелтора.
Антон узнал об этом случайно — увидел переписку на планшете, который она оставила на кухне. Не специально смотрел. Просто увидел имя: Сергей Борисович, агентство «Домой». И дату: следующая суббота.
За ужином он положил вилку и спросил без предисловий:
— Ты вызвала риелтора?
Лена подняла глаза.
— Да. На оценку.
— Не спросив меня.
— Ты бы сказал нет.
— Конечно, сказал бы нет! Лен, это — как вообще? Мы же договорились подумать!
— Антош, мы думаем уже две недели. Ты ездишь туда в одного, смотришь на яблони, привозишь ветки. Это не думать, это тосковать.
— А ты — это не думать, это решать за двоих!
Она встала, унесла тарелку к раковине. Спиной:
— Нам позвонили из банка. Ставка повышается с первого июля. Если мы не внесём первый взнос до конца июня — теряем условия. Теряем три процента на весь срок. Ты считал, что это в деньгах?
— Не считал.
— Я посчитала. Это около восьмисот тысяч за двадцать лет. Восемьсот, Антон. Живых денег.
Он молчал. Цифра была настоящая. Неудобно настоящая.
— И ты не могла мне сказать?
— Говорила. Ты слушал яблоню.
Антон встал, прошёл к окну. На улице кто-то выгуливал собаку, та тянула поводок к луже, хозяин тянул обратно. Идиотское противостояние.
— Мама разрешила, — сказал он тихо. — Она сама сказала.
— Я знаю. Я ей позвонила.
Он развернулся.
— Ты звонила маме?
— Да. — Лена наконец посмотрела прямо. — Потому что она — разумный человек. И потому что мне не нужно, чтобы ты потом двадцать лет думал, что я отняла у тебя дачу. Я хочу, чтобы это было ваше решение. Ваше с мамой.
Антон смотрел на неё. Вот этого он не ожидал. Совсем.
— И что она сказала?
— Сказала: если дети решат продать — продавайте. Но сначала пусть Антон сам съездит и решит, что он там оставляет.
Молчание. Долгое.
— Она сказала — что оставляет?
— Её слова.
Он сел. Взял в руки телефон, положил. Встал снова. Лена не двигалась — стояла у раковины и ждала, и впервые за эти две недели в ней не было напора. Только усталость. И что-то ещё, похожее на страх.
— Лен, — сказал он. — Ты боишься, что мы не потянем.
Не вопрос. Утверждение.
Она опустила плечи.
— Да. Боюсь. Я с шестнадцати лет знаю, что такое, когда денег нет. У тебя была дача, а у нас была коммуналка. Я не хочу нашему ребёнку коммуналку.
— У нас нет ребёнка.
— Ещё нет.
Пауза.
— Отмени риелтора, — сказал Антон.
— Антош...
— Отмени. Мы поедем туда вместе. Ты и я. Посмотришь своими глазами. Потом решим.
В субботу утром они вышли на станции Малаховка. Лена была в кедах и куртке, с термосом — собралась как на дело.
Антон открыл калитку. Она вошла первой.
Долго молчала. Обошла дом, потрогала сруб. Заглянула в колодец. Встала под яблоней.
— Она правда каждый год цветёт?
— Через год. Но в этом — цветёт.
Лена подняла голову вверх. Белые цветы, синее небо, откуда-то запах дыма — Петрович, видимо, жёг прошлогодние листья.
— Здесь можно сделать нормальную веранду, — сказала она вдруг.
— Ага.
— И колодец почистить. И... — Она замолчала.
— И?
— И ничего. — Она повернулась к нему. — Я не говорю, что продавать не надо. Я говорю, что сначала надо понять, что мы теряем.
Антон достал из кармана ключ от дома. Старый, тяжёлый, с потёртой меткой изоленты — дед намотал, чтоб не перепутать с ключом от сарая.
— Мама говорила, что дед сам этот дом поставил. Три года строил. Каждые выходные.
Лена взяла ключ. Покрутила в пальцах.
— Продадим, если решим, — сказала она тихо. — Но не сейчас. Не в эту субботу.
— Хорошо.
Они зашли внутрь. Открыли окна. Где-то в траве орала лягушка. Транзистор на чердаке молчал, но Антон знал — стоит включить, сразу захрипит.
Лена поставила термос на стол. Налила два стакана.
— Позвони маме, — сказала она. — Скажи, что мы здесь.
Он позвонил.
— Мам. Мы на даче.
— Оба?
— Оба.
В трубке — пауза. Потом короткий выдох, похожий на смех.
— Ну и хорошо, сынок. Ну и хорошо.