Казалось бы, человек всегда стремится избежать боли. Инстинкт самосохранения, базовый закон психики — бежать от страданий, искать облегчения.
Но это только про боль физическую. Порезал палец — ищешь пластырь. Зубы заболели — бежишь к врачу. Тут всё просто и понятно.
С душевной болью всё иначе. Гораздо сложнее и запутаннее.
В психологической практике постоянно сталкиваешься с парадоксом: люди держатся за свои страдания мёртвой хваткой. Они не ищут выхода, не хотят облегчения, отказываются от помощи. И за этим всегда стоит один и тот же вопрос: зачем тебе эта боль? Что ты ею оплачиваешь?
Ответ часто лежит в области чувства вины.
Иногда, чтобы не чувствовать себя виноватым, нужно себя наказать. А самое быстрое и доступное наказание — боль. Сначала душевная. А когда она становится невыносимой — приходит черёд физической. Самоповреждения, порезы, ожоги — это не про желание умереть. Это про попытку перекрыть внутреннюю адскую боль внешней, понятной, контролируемой.
Но есть и другие формы самонаказания. Более тонкие, более скрытые. О них — дальше.
Две истории, в которых боль стала единственным способом быть рядом с ушедшими
В целях соблюдения конфиденциальности имена клиентов изменены, детали историй обезличены.
История первая. Мать, оставшаяся жить в «дне сурка»
Анна потеряла сына на войне. Долгие месяцы он числился без вести пропавшим, и эта неизвестность разрывала её на части. А потом пришло подтверждение — погиб.
Казалось бы, точка поставлена. Можно начинать жить дальше. Но нет.
Её жизнь превратилась в застывший кадр. Она перестала замечать всё, что происходит вокруг: смену времён года, события, даже других своих близких. Всё её существо — там, в прошлом. В мыслях о сыне. В бесконечном перематывании плёнки воспоминаний.
Она ищет и находит моменты, где можно было бы поступить иначе. Где можно усилить боль, сделать её ещё острее. Потому что эта боль стала одновременно и судьёй, и палачом, и единственной связующей нитью с сыном.
Отношения у них были непростые. Сын — подросток, которому только исполнилось восемнадцать. Алкоголь, агрессия, угрозы в её адрес. В какой-то момент, спасая себя, она уехала, оставив его жить самостоятельно. Они созванивались, она интересовалась, как у него дела, помогала чем могла.
А теперь она живёт с чувством вины, которое разъедает изнутри. Как капля кислоты, падающая снова и снова на одно и то же место.
— Я не готова сейчас расстаться с этим состоянием, — говорит она честно. — Если я перестану страдать, я его предам.
История вторая. Вдова, которая оправдывает того, кто едва не убил её
Елена живёт в старом, почти разваливающемся доме. Бедность здесь не прячется за фасадами, она смотрит в глаза с каждого угла.
Муж пил. Сильно, жёстко, запойно. Ревновал так, что соседи только переглядывались, когда слышали крики из-за стен. Она работала на двух работах, тянула семью, терпела скандалы.
Однажды терпение кончилось. В прямом смысле. Муж взялся за нож. Женщина получила множественные ножевые ранения и чудом осталась жива.
Казалось бы, вот он — очевидный выход. Вот она — понятная история, где жертва очевидна, а виновник ясен. Но не тут-то было.
Сидим на кухне, обшитой дешёвым пластиком. Она стеснительно говорит, что делает ремонт на деньги мужа. Мужа, который погиб на СВО.
— Какие чувства вы сейчас испытываете? — спрашиваю я.
— Чувство вины, — отвечает женщина, и в её глазах стоят слёзы, в которых нет ни капли фальши.
— В чём же ваша вина?
— Получается, я его спровоцировала... — голос срывается. — Он ревновал, потому что любил. А я...
И неважно, что нож входил в её тело. Неважно, на каком краю пропасти она сама тогда стояла. Главное — его спасти. Любой ценой. Хотя бы посмертно — своей болью, своим страданием, своей вечной виной.
Боль стала мостом, по которому она всё ещё пытается до него дотянуться.
Почему мы выбираем страдание
В этих историях — общий механизм. Боль становится последней нитью, связывающей с ушедшим. Кажется: если я перестану страдать — я его забуду, предам, обесценю. Если мне станет хорошо — значит, мне было всё равно.
Но страдание не воскрешает. Оно не отменяет прошлого, не искупает, не исправляет. Оно только продолжает разрушать тех, кто остался.
Чувство вины — это эмоция, а не приговор. Часто оно рождается там, где была беспомощность, невозможность повлиять, страх. Но мы судим себя из настоящего, зная финал. А тогда, в прошлом, у нас были только те ресурсы и силы, которые были. Задним числом каждый — идеальный герой. В реальности — просто живой человек.
Как отпустить вину, когда кажется, что без неё — предательство
Признайте: вина — это не всегда правда
Вина — это чувство, а не факт. Она может жить там, где реальной вины нет и никогда не было. Отделите эмоцию от реальной ответственности.
Отделите «я могла» от «я должна была»
Тогда, в тот момент, вы делали всё, что могли, исходя из своего состояния, знаний и возможностей. Точка.
Боль не возвращает и не спасает
Как бы ни хотелось верить, что страдание — это форма любви или искупления, оно не работает так. Оно лишь консервирует вас в прошлом.
Разрешите себе жить — это не предательство
Ровная, спокойная жизнь после утраты не обесценивает любовь. Она просто означает, что боль перестала быть единственным способом быть рядом.
Задайте себе честный вопрос
Если бы тот, кого вы потеряли, мог сейчас посмотреть на вас — хотел бы он, чтобы вы так себя наказывали? Чтобы вы годами жили в руинах?
Вина уходит не через запрет, а через контакт
С ней нельзя бороться запретами. Её нужно прожить: через слёзы, разговоры, признание своей человечности, через помощь. Вина уходит, когда её наконец слышат и признают.
Иногда человек держится за боль, потому что без неё страшно. Потому что боль — это последнее, что связывает.
Но отпускать — не значит забывать. Отпускать — значит перестать умирать вместе с теми, кто уже ушёл. Перестать хоронить себя заживо в склепе собственной вины.
И, возможно, однажды вместо «Я не готова с этим расстаться» появится другое:
«Я готова жить дальше — и помнить».
Автор: Ирина Ивановна Панченко
Психолог, ЭОТерапевт и Коуч
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru