Я — птица.
Огромная фарфоровая копия чайки.
Я могла бы парить над морем и созерцать волны.
Но стою в музее.
И созерцают меня.
Порой хочется гаркнуть,
чтоб стены этого дома
треснули по швам.
Я — большая. Я — могу.
Но мне не положено.
Я — пристойный экспонат.
Достойный.
Безгласный.
Где мои крылья?
Они приросли к бокам,
и я уже не помню их движения.
И больно.
Больно не понимать,
чему все так восхищаются,
глядя на меня.
На эту неподвижность.
На эту вечную позу.
А потом,
в один из бесконечных дней,
я перестала смотреть на их лица.
Я начала смотреть —
вместе с ними.
И тогда я увидела.
Не себя.
А то, на что они смотрят.
Они видят силу,
которой наполняется дух,
когда он выбирает форму
и остаётся в ней— вопреки желанию вырваться.
Они видят размах крыла,
который обнимает не пространство,
а саму идею пространства.
Они видят терпение
не как покорность,
а как индикатор любви
к чему-то большему, чем полёт.
Так вот что они охраняют в этом музее.
Не меня.
А ту самую, невозможную,
тишину перед взлётом,
застывшую в фарфоре навсегда.
И я больше не хочу кричать.
Я хочу, чтобы тот, кто смотрит,
вдруг почувствовал в горле
лёгкий, солёный,
совершенно живой комок —
и вспомнил, что у него самого
есть крылья.
И что этот музей —
всего лишь одна из комнат
в его собственном доме.
