Все главы здесь
Глава 36
Евдокия Ивановна тяжело вздохнула, посмотрела на Морозова не как на лейтенанта милиции, а как на человека, которому готова открыть душу, и продолжила рассказ:
— После войны Соня будто переродилась. Резко пошла по партийной линии. Ее уважали, а некоторые даже боялись. И правильно делали. Она была безжалостна и на многое способна. За дело, конечно, не просто так. Помню как-то одна женщина даже ко мне пришла уговаривать поговорить с сестрой. Какой-то мелкий проступок она совершила. А Соня… в общем, предложила уволить по статье. Поддержали. Да только чем бы я помогла бедолаге? Для Сони я была пустым местом. Да, о чем это я? Ну вот и сбилась.
Морозов осторожно напомнил:
— Вы сказали, что Софья после войны пошла резко по партийной линии.
— Ах, да… — Евдокия Ивановна провела рукой по глазам, будто пелену невидимую сняла. — Институт она закончила заочно, устроилась на завод. Там ее быстро заметили: бойкая, грамотная, говорить умеет, давить — тоже. Прямая как сосна корабельная.
Она посмотрела в окно и усмехнулась краешком губ.
— Не прошло и нескольких лет, как стала председателем профкома. Поговаривали, что с директором завода у нее связь была. Прежний председатель, Сидор Григорьевич, фронтовик… В общем, проводили его на пенсию… хорошо проводили, с почетом. Да как-то все равно у многих людей гадко на душе было. Ну кто знал, конечно… Софья заняла его место. Двадцать лет и просидела. Власть она любила. Очень. Чтобы к ней ходили, просили, кланялись, подарки носили.
Евдокия Ивановна помолчала, будто примеряясь, стоит ли говорить дальше, потом все-таки продолжила:
— И вот как-то… снова она забеременела. Уж не знаю в который раз. Только тогда сама не знала — от кого. Крутилась она в то время с одним из исполкома… важный был человек. А параллельно — парень у нее появился. Совсем молодой. Глаза горят, влюбленный, глупый, горячий.
Она тяжело вздохнула.
— Пошла Соня, как водится, не к повитухе только уже — к врачу. А доктор ей прямо сказал, без обиняков: «Так, мол, и так, уважаемая Софья Ивановна! Еще один аборт — и все. Захочешь родить — не сможешь». Вот тогда она испугалась. Не за ребенка — за себя. За то, что без выбора останется. Жизнь длинная. Мало ли что. Хотя никогда не хотела она семью. Не для нее это. Днем работа серьезная, а вечером и ночью — утехи, разгульная жизнь. Знаете, какое прозвище у нее было?
Морозов качнул головой.
— Софья Первая! О как!
Евдокия Ивановна сжала губы.
— Родила она, товарищ лейтенант. Мальчишку. Здорового, крепкого. Но… домой его не принесла. Прямо из роддома пристроила к какой-то бабе. Мне хотела навялить. Да только куда мне? Я с Наденькой еле управлялась. Вдова уже была к тому времени. А это ж младенец! Работу бы пришлось оставить. Соня к нам глаз годами не казала. Ну на что б мы жили?
Евдокия Ивановна в отчаянии глянула на Морозова, ища поддержки. Тот лишь кивнул.
Евдокия Ивановна продолжила:
— Деньги той бабе она поначалу платила исправно. А потом… потом перестала. Как я и предполагала.
Она подняла глаза на Морозова — в них стояли слезы, но голос оставался ровным.
— Сказала мне как-то: «Справится сама. И так я ей многовато перетаскала. Бездонная бочка у нее. Мне самой надо». И больше к нему не ездила. Ни разу. Вот так… бросила сына окончательно. Ему года четыре было…
В комнате повисла тяжелая тишина — такая, в которой уже ясно: дальше будет самое страшное.
— Только та женщина, — Евдокия Ивановна сглотнула, — не справилась. Совсем. Денег не стало, сил тоже, здоровье подвело. Мальчишку она в интернат сдала в первый класс. А вскоре и сама померла.
Она перекрестилась машинально.
— Соня об этом знала. Ей передали. И что в интернате он, и что один совсем. Но… — женщина горько усмехнулась, — ни разу она к нему не поехала. Ни разу, товарищ Морозов. Ни на день рождения, ни просто так. Будто и не было его вовсе никогда. Забыла ребенка. А я… я тоже не ездила. Я его вообще никогда не видела. Боялась… Думала так — увижу раз, второй, третий, прикиплю душой, а потом что ж?
Евдокия Ивановна посмотрела в окно, чуть прищурившись, словно там сейчас стоял тот несчастный мальчишка — без отца и без матери.
— И не вспоминала она о нем. Я ни разу от нее про сына не слышала. Никаких у нее сомнений не было, вины тоже я не заметила. Как будто вычеркнула пацаненка. С исполкомовским она почти сразу прекратила отношения…
— Простите, — перебил Морозов осторожно, — а как она скрывала беременность?
— Соня полная была… ну вроде как еще поправилась. А за пару месяцев до рождения сына она выдумала перелом ноги. Имитация гипса у нее была. Работала из дома. Секретарша ее к ней только приезжала. Наденет гипсовую накладку, документы все подпишет… Делов-то! Рожала тоже тайно. Врач и акушерка подкуплены были. Отдельная палата. Да нетрудно это, если деньги есть.
— Ну а как же парень тот? Не приходил к ней?
— Не знаю. Возможно, приходил. Ну, видимо, тоже накладку надевала.
Она медленно покачала головой.
— Парень этот женился года через два. Подбил девушку, уехали они. А Соня замуж так и не вышла. Мужиков хватало, а мужа — нет. Детей больше тоже не рожала. Жила легко, не напрягалась. Все у нее было ладно да гладко.
Голос ее стал тише, почти усталым:
— По профсоюзной линии объездила весь Союз. Где только не была. Санатории, дома отдыха, конференции. И за границу ездила — сначала в соцстраны, потом и в Швеции побывала, и в Финляндии. Возвращалась с чемоданами. Одета всегда — как картинка. Мебель у нее, посуда, ковры… все дорогое, импортное.
Она усмехнулась — без злости, без зависти. Просто констатируя.
— Хорошо жила! Богато… легко. Только… — Евдокия Ивановна наконец посмотрела Морозову прямо в глаза, — за все в жизни платить приходится. Рано или поздно.
В этих словах не было ни укора, ни мести, ни злости. Только тяжелое, выстраданное знание человека, который слишком много видел и слишком долго молчал.
— А потом, — Евдокия Ивановна вздохнула глубже, будто подступила к самому больному, — Соня вдруг Надю мою к себе приблизила.
Морозов насторожился, не перебивал.
— Раньше-то она ее и за человека не считала. Так… племяшка где-то на краю жизни. А тут стала звать. То колготки подарит, то духи подкинет. А как-то пудру принесла. Французскую. Ланкоме, что ли. Не помню точно. Надя радовалась, конечно. Ни у кого такого не было.
Женщина невольно улыбнулась и тут же сжала губы.
— А потом и просьбы пошли. «Окна помой, полы протри, занавески сними». А Надя у меня добрая душа. Никогда не отказывала. Бежала после работы, уставшая, а все равно — к тетке. И приготовит, и уберет, и посидит рядом. Просьбы переросли в приказы, потом упреки начались бесконечные.
Она провела ладонью по юбке, разгладила невидимые складки.
— Потом Соня на пенсию вышла. И будто обрубило ее. Заболела быстро. Сначала одно, потом другое, и вскоре совсем слегла, почти не вставала.
Евдокия Ивановна понизила голос:
— Вот тогда она и стала доверять только Наде. Никого больше не подпускала к себе. Даже меня… — она горько усмехнулась, — со мной почти не общалась. А Наде ключи доверила от своей шикарной квартиры. Дочка ей продукты, лекарства носила, готовила, убирала, стирала. Соня завещание ей написала. Да только попрекала все время этим. «Вот помру — станешь ты богатая за мой счет! Повезло тебе, Надька! Лентяйка ты! Сама ничего не сделала, а я тебе все на блюдечке принесла». Голью перекатной называла. Но Надюша не обижалась. Улыбнется, поправит одеялко…
Евдокия Ивановна посмотрела на Морозова с тихой мольбой:
— Да разве такая девка задушить может? Да она муху обидеть боится. Не убийца она, товарищ лейтенант. Не убийца…
В комнате повисла тяжелая тишина — такая, в которой слова уже не нужны, потому что правда и так стоит посреди, живая и неотвратимая. Морозов помолчал, потом все-таки спросил — тихо, осторожно, будто боялся спугнуть:
— А сына… сына Софьи как звали?
Евдокия Ивановна растерянно развела руками.
— Да кто ж его знает, — с горечью сказала она. — Никогда она про него не говорила. Ни имени, ничего. Будто и не было вовсе. А если кто ненароком заикался — сразу лицо каменное, разговор пресекала.
Она пожала плечами, опустив глаза.
— Для нее он… как пятно был. Не человек. Ошибка.
Морозов нахмурился.
— А женщина та, которой она мальчишку отдала? Адрес? Фамилия?
Евдокия Ивановна снова покачала головой, но тут вдруг замерла, словно что-то внутри щелкнуло.
— Адрес — нет, не знаю… Фамилию тоже не помню… — она прикусила губу. — Хотя… погодите…
Она медленно подняла голову.
— Звали ее, кажется, Аня. Да… Аня. Простая такая женщина. На заводе работала. Техничкой, вроде. Полы мыла. Соня тогда говорила с таким пренебрежением — мол, кому еще и доверить.
Евдокия Ивановна тяжело вздохнула.
— Больше я о ней ничего не знаю. Только помню — деньги Соня ей носила сначала. А потом перестала. И больше ни слова. Ни о бабе той, ни о мальчишке.
Морозов кивнул, мысленно уже раскладывая все по полочкам.
— Спасибо, Евдокия Ивановна, — сказал он тихо. — Вы мне очень помогли. И… — он задержался взглядом, — это действительно может помочь вашей дочери. Вам только нужно будет все это под протокол и под роспись.
Она посмотрела на него с надеждой, такой хрупкой, что он невольно выпрямился.
— Вы только разберитесь, товарищ Морозов, — прошептала она. — По-честному. Ради Нади… обязательно разберитесь.
И в этих словах было столько материнской боли, что сомнений у него больше не осталось.
Продолжение
Татьяна Алимова