Москва, 1912 год.
Варвара Алексеевна Голицына, урожденная княжна Долгорукова, стояла у окна своей гостиной на Пречистенке и смотрела, как за воротами особняка останавливается извозчик. Из пролетки выбиралась молоденькая женщина в скромном сером пальто — слишком скромном для дома Голицыных. Рядом с ней суетился ее сын, Дмитрий.
— Господи, зачем, — прошептала Варвара Алексеевна, поправляя жемчужное ожерелье. — Зачем ты привез эту... эту...
Она не договорила. Слово «мещанку» застряло в горле, хотя именно так она думала о невестке последние полгода — с того самого дня, когда Дима, ее единственный сын, наследник древнего рода, объявил, что женится.
— Маменька, она — дочь профессора университета! — возражал тогда Дмитрий.
— Профессора? — Варвара Алексеевна усмехнулась так, что у графини Воронцовой-Дашковой от такой усмешки случился бы сердечный приступ. — Профессора получают жалованье, мой друг. А мы, князья Голицыны, получаем доходы с имений. Ты понимаешь разницу?
Дмитрий понимал. И все равно женился.
И вот теперь эта девица, Катерина Ивановна — никакая не княгиня, а просто Катерина Ивановна, дочь какого-то там профессора — переступает порог дома, где полтора века жили князья Голицыны.
Первая встреча была пыткой.
Катерина, робея, вошла в гостиную. Огромную, заставленную прабабкиными креслами, портретами прадедов в золоченых рамах, с хрустальной люстрой, которая сверкала, как сама история рода.
— Здравствуйте, маменька, — тихо сказала Катерина.
Варвара Алексеевна подняла лорнет, медленно оглядела девушку с ног до головы и процедила:
— Здравствуйте, барышня. Надеюсь, вы понимаете, что в этом доме есть свои правила?
Катерина кивнула.
— Правило первое: к завтраку выходить ровно в девять. Опоздания не допускаются. Правило второе: в столовой не разговаривать без позволения старших. Правило третье: в моем присутствии не садиться, пока я не сяду. Четвертое...
Дмитрий, стоявший в дверях, стиснул зубы так, что скулы побелели. Но Катерина слушала внимательно, запоминала и даже не пыталась перебивать.
Так началась их жизнь.
Дом на Пречистенке
Дом Голицыных был отдельным миром. Варвара Алексеевна управляла им так же, как когда-то управляла имением — твердой рукой, без сантиментов. Тридцать слуг ходили на цыпочках, боясь лишний раз вздохнуть. Обеды подавались ровно в пять, ужины ровно в девять. По вторникам приезжал портной, по четвергам — модистка.
Катерине отвели комнату в дальнем конце коридора — ту самую, где раньше жила гувернантка. Маленькую, с одним окном, выходящим во двор.
— Здесь вам будет удобно, — сказала Варвара Алексеевна. — Вы ведь привыкли к скромным условиям.
Катерина промолчала.
Дмитрий хотел вмешаться, но жена остановила его взглядом. Она знала: если сейчас начнется ссора, Варвара Алексеевна будет права. Им жить в этом доме. Им терпеть.
Катерина терпела.
Месяц, второй, третий.
Она вставала раньше всех, чтобы успеть к завтраку. Она сидела за столом, опустив глаза, пока свекровь обсуждала с визитерами последние сплетни. Она научилась есть утку по-польски, не проронив ни звука, и пить чай из тончайшего фарфора, не стуча ложечкой о стенки чашки.
Она вышила Варваре Алексеевне платок — шелком, по канве, с инициалами. Свекровь посмотрела, усмехнулась:
— Мило. Только у нас, знаете ли, в моде не вышивка, а брюссельские кружева.
Платок убрали в комод и больше никогда не доставали.
Дмитрий оказался между двух огней. Он любил жену, но и мать не мог бросить. Каждое утро он выходил к завтраку с каменным лицом, каждым своим видом показывая, что готов защищать Катерину от любых нападок. Но Варвара Алексеевна была искусным стратегом — она никогда не нападала при сыне открыто. Только ледяные взгляды, только многозначительные паузы, только фразы, которые можно было истолковать двояко.
По вечерам, когда они оставались вдвоем в своей маленькой комнате, Дмитрий подолгу сидел молча, сжимая виски.
— Прости меня, Катенька, — говорил он. — Я думал, будет легче. Я думал, мать смягчится, когда узнает тебя.
— Она смягчится, — отвечала Катерина. — Только время нужно.
— А если не смягчится?
— Значит, будем жить так. Мы же вместе, Дмитрий. Остальное неважно.
Он обнимал ее и долго не отпускал, будто боялся, что она исчезнет.
Ночной разговор
Однажды зимней ночью, в конце января, Варвара Алексеевна проснулась от странного звука. Кто-то плакал. Тихо, сдавленно, будто боялся, что услышат.
Она накинула халат, вышла в коридор. Плач доносился из комнаты Катерины.
Варвара Алексеевна замерла. Она не знала, что делать. В ее мире не плакали. В ее мире сжимали зубы и улыбались, даже если сердце разрывалось. Чему научили эту девочку в ее профессорской семье? Давать волю чувствам?
Она уже хотела вернуться к себе, но вдруг дверь приоткрылась. Катерина стояла на пороге, со слезами на щеках, в старенькой ночной рубашке — простой, хлопковой, совсем не такой, какие носили в доме Голицыных.
— Извините, маменька, — всхлипнула она. — Я разбудила вас. Я сейчас перестану.
И хотела закрыть дверь.
Но Варвара Алексеевна вдруг спросила:
— Что случилось?
Катерина помолчала, потом ответила:
— Мама умерла. Сегодня. Телеграмма пришла вечером. Я не хотела беспокоить, но...
Она не договорила, разрыдалась снова.
Варвара Алексеевна стояла, будто громом пораженная. Мать умерла. А эта девочка вечером сидела за столом, улыбалась, отвечала на вопросы о погоде и ничем себя не выдала.
— Вы... вы знали? — спросила Варвара Алексеевна.
— Знала. Но сегодня у вас были гости. Я не могла...
Варвара Алексеевна молчала долго, очень долго. Потом шагнула вперед, обняла Катерину и сказала:
— Иди ко мне. Не плачь. Я здесь.
Катерина прижалась к ней и плакала, плакала, как маленькая девочка, потерявшая мать. А Варвара Алексеевна гладила ее по голове и думала о том, что двадцать пять лет назад, когда умерла ее собственная мать, она плакала точно так же. Только тогда рядом не было никого.
После той ночи что-то изменилось.
Варвара Алексеевна больше не делала замечаний к завтраку. Не поправляла, как Катерина держит вилку. Не морщилась, когда та одевалась слишком просто. Дмитрий сначала не верил своим глазам, а потом однажды вечером, когда они остались вдвоем, сказал жене:
— Ты сотворила чудо. Я тридцать лет пытался достучаться до матери, а у тебя получилось за одну ночь.
— Это не я, — ответила Катерина. — Это горе. Оно иногда открывает двери, которые ничем другим не открыть.
В марте Варвара Алексеевна пришла в комнату Катерины и молча положила на комод шкатулку.
— Это моя матушка носила, — сказала она. — Жемчуг настоящий. Тебе пойдет.
Катерина открыла шкатулку и ахнула: там лежало колье, которое она видела только на портретах прабабок Голицыных.
— Маменька, я не могу...
— Можешь, — оборвала Варвара Алексеевна. — Ты теперь Голицына. Носи.
И ушла, чтобы не показать, как дрожат губы.
А весной, когда Катерина родила мальчика, Варвара Алексеевна вошла в детскую, села у колыбели и долго смотрела на внука. Потом подняла глаза на невестку и сказала тихо, впервые без ледяного холода в голосе:
— Спасибо тебе, Катя.
— За что, маменька?
— За сына. За моего внука. За то, что ты есть.
Дмитрий, стоявший в дверях, смотрел на эту картину и не верил своим глазам. Две его любимые женщины — вместе. Наконец-то вместе.
Катерина заплакала снова — в этот раз от счастья.
Летом 1914 года, когда маленькому Алексею исполнилось полгода, началась война.
Дмитрий уходил на фронт добровольцем. Он мог бы остаться — у него была бронь как у единственного сына, наследника рода. Но он считал, что не имеет права.
— Я князь, Катя. Если не я, то кто? — сказал он накануне отъезда.
Катерина молча собирала ему вещи. Теплые носки, которые связала сама. Маленький образок Николая Чудотворца. И вышитый платок — тот самый, что когда-то отвергла свекровь, но теперь Катерина решила: пусть он будет с ним.
— Возвращайся скорее, — только и сказала она.
Варвара Алексеевна прощалась с сыном сухо, как и подобается княгине. Только когда он уже садился в пролетку, она вдруг подошла, поправила ему воротник шинели и сказала тихо-тихо, чтобы никто не слышал:
— Береги себя, Димка. Ты у меня один.
Дмитрий поцеловал ей руку и уехал.
Письма приходили редко. Сначала каждую неделю, потом раз в месяц, потом — тишина. Катерина писала сама, отправляла посылки, молилась по ночам. Варвара Алексеевна делала вид, что ее это не касается, но Катерина замечала: свекровь тоже не спит. По ночам в ее комнате горел свет, и иногда слышался шепот — молитва.
В феврале 1915 года пришла казенная бумага. Катерина вскрыла конверт дрожащими руками, прочитала первые строки и осела на пол.
Варвара Алексеевна, услышав шум, выбежала из своей комнаты. Увидела невестку на полу, бумагу в ее руках — и все поняла без слов.
Она не заплакала. Княгини не плачут при посторонних. Она только подошла, села рядом на пол — впервые в жизни опустилась на пол в своей гостиной — и обняла Катерину.
— Теперь мы одни, — сказала она. — Теперь мы друг у друга.
Катерина подняла на нее заплаканные глаза:
— Маменька... я не знаю, как жить дальше.
— Надо жить, — твердо ответила Варвара Алексеевна. — У тебя сын. У меня внук. Ради него и будем жить.
Так они и остались — вдвоем в огромном доме, вдвоем с маленьким Алексеем на руках.