Тётя Марина и племянник
– Сашка переедет в детскую. Катюхе семь лет, она маленькая, поспит пока с нами в спальне.
Олег сказал это, не отрывая взгляда от телевизора. Пульт лежал у него на животе. Живот за последний год вырос заметно — Олег называл это «мужская солидность», а Марина про себя думала другое, но вслух не говорила.
Я продолжала перебирать гречку. Крупа шуршала в миске, темные камешки попадались редко, но я смотрела внимательно — просто чтобы смотреть хоть куда-то, только не на него. Пальцы двигались машинально. В голове крутилась одна мысль: он сказал это так, как будто речь шла о перестановке стула.
– Как это — поспит с нами? — я всё-таки подняла голову. — Ей семь лет, Олег. У неё своя комната.
– Была своя комната. Сашке негде жить, он студент, ему надо учиться. Ты хочешь, чтобы парень мыкался по съёмным?
За окном шёл дождь. Мокрый асфальт под фонарём блестел как свежий порез. В соседней квартире орал чужой ребёнок — тонко, заходисто, не переставая. Холодильник гудел. Всё было как обычно, только внутри у меня что-то начало медленно закипать.
– Сашке двадцать два года, — сказала я ровно. — Его родители живые, здоровые, работающие люди. Почему он должен жить у нас?
– Потому что он мой племянник. Потому что мы семья. Потому что ты жадная.
Последнее слово он бросил буднично, как бросают скомканную салфетку мимо корзины. Даже не посмотрел в мою сторону.
Я встала. Пошла на кухню. Поставила воду для чая, хотя чая не хотела. Просто надо было что-то делать руками.
Детская — это была Катина комната. Моя Катя. Розовые шторы, которые мы с ней выбирали в прошлом году в ИКЕА, она тогда примеряла их себе на голову как фату и кружилась по отделу, пока я краснела от неловкости и хохотала одновременно. Наклейки с единорогами на стене — мы клеили вместе, Катя всё время лепила криво и сердилась. Полка с книгами, которую мне помог прикрутить сосед Геннадий, потому что Олег «был занят».
Я вспомнила, как эту комнату вообще получила.
Три года назад. Мы жили тогда в двушке — я, Олег и Катя. Двушка была моя, досталась от бабушки. Когда появилась возможность взять ипотеку на трёшку, я решилась. Одна. Олег тогда менял работу, у него был «сложный период», он «не мог взять на себя обязательства». Я взяла. Два кредита одновременно — ипотека и потребительский на первоначальный взнос. Подрабатывала переводами по вечерам, когда Катя уже спала. Отказалась от отпуска два года подряд. Не покупала себе ничего — ни нормальных сапог, ни пальто, ходила в старом, латала, терпела. Помню, как на работе коллега Ленка спросила, почему у меня облупился лак на ногтях, — я засмеялась и сказала «некогда», а сама подумала, что маникюр стоит шестьсот рублей, а шестьсот рублей — это двадцать процентов от моей тогдашней экономии на неделю.
Двушку бабушкину продала, вложила в трёшку. Трёшка оформлена на меня. Это важно. Я тогда почему-то настояла, хотя Олег обижался и говорил, что я ему не доверяю. Я не знала, почему настояла. Просто что-то внутри сказало: оформи на себя.
Та интуиция сейчас стоила дороже золота.
На следующий день Сашка приехал с сумками.
Я стояла в коридоре и смотрела, как он протискивается в дверь. Высокий, в новых белых кроссовках — именно новых, подошва ещё не затёрта. На нём была куртка с капюшоном, такая, какую я видела в магазине за восемь тысяч. Студент, значит.
– Тёть Марин, привет, — сказал он, не глядя на меня. Сказал так, будто заходил к себе домой.
Олег уже тащил из детской Катину коробку с игрушками.
– Стоп, — сказала я.
Голос получился тихий. Не громкий, не истеричный — просто тихий и очень твёрдый.
– Марин, мы уже всё решили, — Олег говорил поверх моей головы, глядя на Сашку.
– Ты решил, — поправила я. — Я — нет.
Сашка потоптался у порога. Кроссовки он не снял.
– Ну, тёть Марин, я ненадолго, честно, вот сессию сдам...
– Сашенька, — я повернулась к нему, — ты хороший парень. Но это моя квартира. И детская — комната моей дочери. Иди к родителям.
Тишина была такой, что слышно стало, как за стеной у соседей работает дрель.
– Ты слышишь себя? — Олег поставил коробку на пол. — Ты выгоняешь ребёнка.
– Ему двадцать два.
– Это мой племянник!
– Это моя квартира.
Олег смотрел на меня с таким выражением, будто я только что объявила, что ухожу в монастырь. Смесь растерянности и злости.
– Вот значит как, — проговорил он медленно. — Значит, твоя. Значит, ты одна здесь хозяйка. А я кто?
– Муж. Прописанный. Но не собственник.
Я сама не ожидала, что скажу это так спокойно. Слова вышли аккуратно, как будто я их давно репетировала.
Сашка начал тихонько пятиться к двери.
– Я, это... может, позже, — пробормотал он.
– Да, позже не нужно, — сказала я.
После того как за ним закрылась дверь, Олег долго молчал. Потом начал. Про то, что я чёрствая. Про то, что семья — это не документы. Про то, что его мать всегда говорила, что я «своя рубашка». Он ходил по комнате и говорил, говорил — сначала громко, потом всё тише, потому что я не реагировала.
Я взяла тряпку и стала протирать плиту. Плита была чистая, но я терла её всё равно, круговыми движениями, методично. Дала ему выговориться.
Вечером, когда Катя уснула, я зашла на кухню попить воды. Олегов телефон лежал на столе. Экран светился — пришло сообщение. Я не собиралась смотреть. Случайно увидела имя отправителя: «Сашка».
Не удержалась. Взяла.
«Дядь Олег, ну ты же сказал, что она подпишет. Мы ж договорились с Димой, что я эту комнату сдам ему за 20к, а сам к тебе. Деньги нужны, ты понимаешь, долг отдавать надо»
Я прочитала дважды.
Потом ещё раз.
Поставила телефон обратно. Вышла на балкон. Дождь уже кончился, асфальт подсыхал, от него поднимался лёгкий пар. Где-то внизу хлопнула дверь машины. Жизнь продолжалась как обычно.
Значит, вот оно что. Не «негде жить». Не «студент, учёба». Сашка собирался занять детскую — Катину комнату, в моей квартире, за которую я плачу ипотеку — и сдавать её за двадцать тысяч в месяц своему приятелю Диме. А сам жить здесь бесплатно. И Олег про это знал. Олег это организовал.
Я вернулась в комнату.
Олег смотрел футбол. Пульт на животе.
– Олег, — сказала я, — мне надо тебе кое-что показать.
Он нехотя повернулся.
Я протянула ему его телефон с открытой перепиской.
Смотрела, как меняется его лицо. Сначала — удивление. Потом — поиск объяснения. Потом — что-то похожее на стыд, но не совсем.
– Это не то, что ты думаешь, — начал он.
– Олег, — перебила я, — не надо. Просто не надо.
Ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок. Слышала, как Катя сопит в своей кровати за стеной — тихо, ровно, безмятежно. Семь лет. Она не знает, что её чуть не выселили, чтобы чужой парень мог зарабатывать на её комнате.
Утром я позвонила знакомому юристу. Не потому что сразу решила разводиться. Просто чтобы знать, что и как. Просто чтобы понимать, где я стою.
Оказалось — стою твёрдо. Квартира моя, ипотека моя, собственность моя. Это не жестокость, это просто факт.
Потом я сварила кофе. Настоящий, в турке, медленно, с кардамоном — так, как люблю, когда никуда не тороплюсь. Налила в любимую кружку с отбитой ручкой, которую никак не соберусь выбросить.
За окном было утро. Мокрые ветки тополя скребли по стеклу. Катя спала.
Я думала о том, что надо позвонить маме. Что в детской давно пора поменять лампочку — мигает уже неделю. Что ипотека — это ещё восемь лет, но я уже три прошла, значит, пройду и остальные. Одна — тем более пройду.
Горько? Да. Но это такая горечь, от которой не тошнит. Это горечь хорошего кофе — когда понимаешь, что он настоящий.