Парадоксы страха: тревога инволюции в китайском и российском обществе.
Термин «инволюция» прочно вошел в лексикон социальных наук и публицистики, но его значение парадоксальным образом раздваивается в зависимости от контекста. В биологии и психологии инволюция означает процесс обратного развития, угасания функций, старения организма и психики. В социальных науках, благодаря антропологу Александру Александровичу (в оригинале - Clifford Geertz, но в рунете популяризирован Александром Кулешовым? Уточним: в данном контексте важна фигура Майкла Буравого и позже Сян Бяо), под инволюцией понимают застой, при котором внутреннее усложнение не ведет к развитию, а лишь к воспроизводству и ужесточению существующих практик . В последние годы это слово стало мемом, описывающим изнурительную гонку без награды.
В этой статье мы рассмотрим, как пересекаются эти два смысла — биологический и социальный — порождая специфические формы тревоги в двух разных культурах: современном Китае и современной России. Сравнение Китая и России в этом ключе особенно интересно: в первой «инволюция» стала главным словом для описания социальной реальности и породила уникальный синдром — «тревогу инволюции» (involution anxiety) , а во второй понятие используется скорее политологами для характеристики общественно-политического застоя, но при этом экзистенциальная тревога личности (футурошок) имеет свои ярко выраженные черты .
Что такое «тревога инволюции»?
Прежде чем говорить о странах, определимся с термином. В медико-психологическом смысле тревога инволюции — это состояние, связанное с возрастными изменениями. Организм вступает в фазу угасания: меняется гормональный фон, снижается физическая выносливость, меняется внешность. В ответ психика может реагировать тревогой, ипохондрией, страхом смерти и ощущением «конца полезности» .
Однако в китайском дискурсе, который сейчас активно исследуется западными и местными психиатрами, появилось новое значение. Согласно научной статье, опубликованной в Asian Journal of Psychiatry в 2025 году, «тревога инволюции» (involution anxiety) рассматривается как культурально-специфический синдром (culturally-bound syndrome). Это состояние, при котором человек испытывает постоянную руминацию (мысленную жвачку) по поводу достижений, даже если он объективно успешен . Это тревога не от того, что ты стареешь, а от того, что ты «недостаточно крут» в бесконечной гонке, которая не имеет финиша.
Получается, что перед нами две модели одной тревоги: экзистенциально-возрастная (российский контекст) и социально-конкурентная (китайский контекст). Конечно, в чистом виде они не существуют, но акценты расставлены очень по-разному.
Китай: «инволюция» как социальная ловушка и тревога молодых
В Китае слово «нэйцзюань» (内卷, involution) стало одним из главных сленговых слов последних лет. Оно описывает феномен, когда огромное количество людей вынуждено вкладывать всё больше сил в конкуренцию при практически нулевом росте «пирога» возможностей.
Культурный синдром поколения Z
Исследования показывают, что китайская молодежь страдает от уникальной формы дистресса. В отличие от западных сверстников, которые могут описывать свою тревогу в психологических терминах, китайские молодые люди часто соматизируют её — жалуются на необъяснимую усталость, проблемы с ЖКТ, нарушения сна и головные боли . Это классический способ выражения психологического неблагополучия в культурах, где открыто говорить о душевной боли не принято.
Академический термин «тревога инволюции» в китайском контексте описывает человека, который загнан в ловушку «гонки вооружений» в образовании и карьере. Феномен «996» (работа с 9 утра до 9 вечера 6 дней в неделю) стал символом этой гонки . Молодые люди чувствуют, что если они не будут вкладывать все силы, они проиграют, но даже запредельные усилия не гарантируют успеха.
Стратегии бегства: «лежание плашмя»
Закономерным ответом на невыносимую «инволюцию» стало движение «танпин» (躺平) — «лежание плашмя» . Это отказ от гонки, сознательное снижение потребностей и амбиций.
С точки зрения психологии, «лежание плашмя» — это защитный механизм. Исследования показывают, что связь между пассивной инволюцией (когда вас заставляют конкурировать против вашей воли) и «лежанием плашмя» опосредована воспринимаемым стрессом и тревогой. То есть чем больше человека втягивают в бессмысленную гонку, тем выше его тревога, и тем выше вероятность того, что он в какой-то момент просто «выключится» из процесса .
Это парадоксальная ситуация: общество, которое веками культивировало конфуцианское трудолюбие и почитание старших, столкнулось с тем, что его дети (самая образованная молодежь в истории Китая) не видят смысла в воспроизводстве этой модели. Сян Бяо, известный антрополог, называет это «кризисом устремлений» (aspirational crisis) — когда у людей есть энергия и желание искать смысл, но социальная структура не дает им для этого возможностей, и устремления становятся токсичным грузом .
Социально-экономический фон в Китае
Правительство Китая даже ввело понятие «антииволюция» на государственном уровне, пытаясь бороться с разрушительной конкуренцией и дефляцией, вызванной перепроизводством и демпингом . Но это политико-экономический срез. Для обычного человека «инволюция» остается историей про выгорание, отсутствие приватности и невозможность построить ту жизнь, которую обещала реклама.
Россия: «инволюция» как историческая судьба и страх будущего
В российском дискурсе слово «инволюция» прижилось в ином ключе. Благодаря социологу Владимиру Гельману и его последователям, под инволюцией стали понимать «сворачивание всех процессов внутрь», стратегию избегания перемен любой ценой, даже если текущее положение вещей ухудшается .
Социальная инволюция vs. личностное развитие
Если в Китае инволюция — это история про гиперактивность, ведущую в никуда, то в России инволюция — это история про стагнацию и деградацию. Политолог Владимир Гельман проводит мрачную аналогию: индивиды, реагирующие на кризис инволюцией, часто «опускаются, сильно пьют, употребляют наркотики и уходят в мир иной». По его мнению, страна в состоянии инволюции не умирает, а продолжает «бессмысленное, бесполезное и бесперспективное существование» .
В этом контексте тревога инволюции в России — это тревога «сжатия». Если китайский молодой человек боится не успеть запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда, то россиянин (особенно старшего и среднего возраста) боится, что поезд вообще никуда не едет, рельсы разобрали, а вокзал закрывают.
Страх будущего (футурошок) в российском обществе
Социологические исследования фиксируют в России не столько «тревогу инволюции» в китайском смысле (как культурный синдром), сколько рост футурошока (futuroshock) — страха перед неопределенным будущим. По данным Института социологии РАН, в 2020-х годах около четверти россиян испытывают страх за будущее, причем этот показатель имеет тенденцию к росту .
Этот страх тесно связан с идеологическими предпочтениями. Исследования Латовым показывают, что сторонники консервативных ценностей чаще демонстрируют уверенность в будущем (футуроэйфорию), тогда как приверженцы социалистических или национально-патриотических взглядов (в оппозиционном ключе) чаще испытывают страх и отчаяние .
Иные страхи: бедность и произвол
В отличие от китайцев, которые боятся «не дожать» в конкурентной борьбе, россияне, согласно опросам прошлых лет (данные «Левада-Центра», признанного иноагентом), боятся вещей более базовых и архаичных: болезни детей и близких (61%), войны (42%), бедности (31%). Значимым страхом является также страх перед произволом властей (выросший с 10% до 33% в период с 2017 по 2019 годы) .
Современная российская тревога инволюции — это страх потери хрупкого равновесия. Люди боятся, что завтрашний день будет хуже сегодняшнего, что их социальный статус, доходы и безопасность продолжат «инволюционировать» — сворачиваться внутрь, как шагреневая кожа.
Возрастной аспект в России
В России термин «инволюционная тревога» по-прежнему актуален и в своем классическом, медицинском смысле. Социальный пессимизм накладывается на возрастной кризис: люди старшего поколения переживают двойной удар — угасание организма и обесценивание их прошлого опыта в новой реальности. Если в Китае пожилые люди могут рассчитывать на почет и уважение молодежи (хотя этот устой тоже трещит по швам), то в России разрыв поколений часто сопровождается чувством, что ты «живешь неправильно» и не успеваешь за миром, который, несмотря на инволюцию страны, продолжает куда-то бежать.
Сравнительный анализ: почему это важно?
Сравнение двух моделей тревоги позволяет увидеть, как культура и социально-экономический строй формируют наш внутренний мир.
Разные субъекты тревоги
В Китае основной субъект тревоги инволюции — молодой человек. Студент или офисный работник, загнанный системой образования и рынком труда в состояние перманентного стресса. Его главный вопрос: «Как мне не проиграть в этой гонке, которая никогда не закончится?» .
В России основной субъект тревоги инволюции — человек среднего и старшего возраста. Тот, кто помнит другие времена и остро ощущает «сжатие» возможностей. Его главный вопрос: «Куда катится этот мир, и почему всё, что я считал надежным, рушится?» .
Разные стратегии совладания
Китайская молодежь выработала стратегию «лежания плашмя» как пассивный протест против бессмысленной активности. Это осознанный уход из гонки, попытка сохранить психику через отказ от амбиций .
Российские стратегии совладания более архаичны: от «ничегонеделания» (близкого к «танпин», но вызванного скорее безнадежностью, чем протестом) до поиска опоры в религии, идеологии или эмиграции («релокация» как аналог китайского «жунь» — бегства от системы) .
Терапия и помощь
В Китае ученые активно разрабатывают культурно-адаптированные методы психотерапии для работы с тревогой инволюции. Например, интеграция традиционных китайских подходов (даосская когнитивная терапия) с современными техниками КПТ показывает высокую эффективность . Там ищут путь, как помочь человеку остаться в обществе, но снизить разрушительное влияние конкуренции.
В России системная психотерапия часто упирается не только в индивидуальную травму, но и в «политическое бессознательное». Страх перед будущим и ощущение инволюции сложно лечить, не имея возможности повлиять на макросоциальные факторы. Российский человек чаще остается один на один со своей тревогой, либо приходя к ней в церковь, либо «заговаривая» её алкоголем (что и описывал Гельман как симптом индивидуальной инволюции) .
Заключение
«Тревога инволюции» — это зеркало, в котором отражаются боли двух обществ. Китайская модель показывает нам тревогу перенапряжения, когда человек задыхается от необходимости быть лучшим в мире, где места под солнцем становится всё меньше. Российская модель показывает тревогу запустения, когда человек боится не столько не выиграть гонку, сколько обнаружить, что бежать уже некуда и не для чего.
Интересно, что в обоих обществах государство пытается дать свой ответ на этот запрос. В Китае — через политику «антииволюции» и контроль над рынками . В России — через усиление патриотического воспитания и попытки сформировать позитивный «образ будущего» взамен утраченного советского проекта .
Однако для конкретного человека с его психикой эти глобальные тренды оборачиваются очень личными переживаниями: бессонницей, вегето-сосудистой дистонией, чувством бессилия или, наоборот, лихорадочной, но бессмысленной активностью. И Китай, и Россия сегодня — это общества, переживающие глубокую трансформацию. Изучение «тревоги инволюции» в обеих странах — это ключ к пониманию не только медицинской статистики, но и того, как люди чувствуют себя в эпоху перемен, которые порой больше похожи на конец времен.