Хотелось бы дополнить пост «Новенькая» — или, точнее, «Она прекрасна, смерти дар», стихи про девочку, которую убили препараты.
Помимо того, что я пишу стихи и тексты песен, я ещё хочу написать книгу. Она будет называться «Дурдом». Кричащее название — под стать моей личине. Но само произведение будет не про название, а наперекор ему. Почему? Потому что внутри окажется сокрыта правда о людях. О тех, кого я там повстречала.
Имена, конечно, изменю. Только один человек из психоневрологического диспансера будет знать о своём участии в этой прозе.
Этот пост — ознакомительный. Чтобы показать: там лежат не фрики. Там лежат сильные люди с тяжёлой судьбой.
Повествование будет таким, как было в реальности. Я буду писать о людях так, как они появлялись в моей жизни. В той жизни, где не было телефонов, но были белые стены.
Лида
Интересная особа. 17 лет. С обожжённым блондом и сухими, как сено, волосами. В ней, как и во всех последующих людях, я видела отражение себя. Все сломанные. Все чем-то похожие.
На момент моего поступления мне был 21. Для меня она выглядела и по сей день выглядит ребёнком.
«Дитя, которое кричало так сильно, что сорвало голос». Это метафора, если что, дорогие читатели.
Она ярко, с блеском в глазах вещала мне о Грузии. Я так и не поняла, откуда она родом. И если честно — жалею, что не слушала её внимательнее. Что не записывала то, что она говорила. Оборачиваясь назад, я понимаю: потеряла очень много ценного материала о «жизни». Не в обыденном её понимании, а в понимании такой же, как я.
Эта великолепная девочка пишет стихи. Рэп. Причём так складно, что я, честно, испытала ревность. В моём окружении нет людей, которые писали бы стихи так же сильно, как она.
Она садилась ко мне на кровать и читала шёпотом. У неё был хриплый голос — то ли сорвала связки от криков, то ли от курения. Воздух такой, знаешь... когда выходят на балкон в −15, прячась за углом от камер, и жадно затягиваются.
Она читала рэп. Не про тачки и бабло. Про то, как пахнет Тбилиси утром. Про маму, которая осталась там и не забирает её уже полгода. Про то, что однажды прыгнет с крыши — но не чтобы убиться, а чтобы полететь над этой своей Грузией.
— Я хочу умереть красиво, — говорила она, поправляя обожжённый блонд.
А я смотрела на неё и думала: дура. Какая же ты дура, маленькая. Какая красивая смерть, если ты в казённой робе, с казённой едой в желудке и казённой тоской в глазах?
Но вслух не говорила.
Я завидовала. Не её стихам даже — а тому, как она умела мечтать. У неё была Грузия. Горы, море, запах хинкали, карие глаза, которые становились ещё темнее, когда она говорила о доме.
А у меня что? У меня был только этот дурдом. Белые стены и боль, которую я носила с собой так долго, что она стала частью меня. Как лишний орган. Как аппендикс, который вот-вот лопнет.
— А у тебя есть место, куда ты хочешь вернуться? — спросила она однажды.
Я молчала.
Потому что я не хотела возвращаться. Я хотела уйти. Навсегда. Из всего. Из жизни, из памяти, из боли, которая жгла изнутри сильнее, чем её обожжённые волосы снаружи.
Но я смотрела на неё и думала: если она может хотеть жить ради Грузии — может, и я смогу хотеть жить ради чего-то?
Не нашла тогда ответа. Не нахожу до сих пор.
Лиду так и не выписали. Я ушла оттуда через три недели пребывания.
— А как же так? С суицидом же лежат два месяца! — спросите вы.
Я не знаю, что ответить. Может, театр одного актёра вызволил. А может, мне и правда стало легче.
Но я помню её глаза. В них горело.
В моих тогда — только тлело.
Эта девочка умудрялась петь, когда душа просила. Мы курили толпой — разношёрстные, из разных слоёв — в курилке метр на метр. Честно, когда я впервые увидела это место, я ахнула. Оно было похоже на то, что показывают по России 1. Истории про женщин, которые взяли вину на себя, сели в тюрьму, а потом вышли... в такие же стены.
Кто-то ходил туда-сюда, даже не куря. Курящие подпирали стены, чтобы не унесло от никотина. Давали всего одну сигарету раз в 2–3 часа. Надо было накуриться. Поэтому все молчали.
А она... она курила и пела.
И пела красиво. Порой я чувствовала, как начинает петь её душа, и невольно всё моё внимание перетекало к ней. Это было прекрасно.
Когда включали телевизор — с 19:00 до 20:00, а иногда, за хорошее поведение, санитары давали добро аж до отбоя, — всегда работал Муз-ТВ. И она не стеснялась танцевать. Снимала резиновые шлёпанцы, кружилась на кафеле. Пела и танцевала. Бабушки улыбались, хвалили её.
А я думала: вот же дура. Чего позориться?
Но ближе к выписке я начала танцевать с ней. В такие моменты я забывала, что мне больно. Что я хотела сбежать из этого места.
И ещё я помню, как злилась на себя за ту ревность. За то, что не могу писать, как она. За то, что мои стихи — про боль, а её — про жизнь. Даже когда она писала о смерти, это было про жизнь. Про то, как хочется чувствовать её кожей, каждой клеткой, каждым нервом.
Мне такого не дано.
Я умею только вырезать из себя по кусочку и выкладывать на бумагу. Смотреть на это и думать: «Ну вот, смотрите. Я снова жива. Снова истекла кровью, но почему-то дышу».
А она умела дышать полной грудью. Даже там, в этих стенах. Даже с сорванным голосом и пережжёнными волосами.
Я надеюсь, она дышит до сих пор.
Главу о Лиде я напишу отдельно. Полностью. Со всеми диалогами, которые помню. Со всеми её стихами, которые удалось запомнить (их мало, прости, Лида, я была плохим слушателем).
Если ты, Лида, вдруг читаешь это — отзовись. Я должна знать, что ты долетела до своей Грузии. Или хотя бы до крыши, с которой не прыгают, а просто смотрят на звёзды.
