В моем детстве, а вырос я в восьмидесятые, участковый в нашем районе был фигурой почти легендарной. Дядя Паша, грузный мужчина с усами и неизменным планшетом в руках, знал не только всех хулиганов по именам, но и кто с кем живет, у кого собака без намордника и почему в третьем подъезде лампочку выкрутили. Мы, пацаны, его, конечно, побаивались — мог за шкирку из подвала вытащить и родителям выдать по полной программе. Но если во дворе появлялись чужие и начинали приставать, мы знали: бежать нужно к дяде Паше. И это двойственное чувство — страх и уважение, почти доверие — пожалуй, лучше всего описывает отношение к советской милиции в целом. Чтобы понять, откуда оно взялось, нужно забыть нынешние стеклянные будки с полицейскими в бронежилетах и представить совсем другую жизнь. Жизнь, где участковый ходил пешком по своему району, стучался в квартиры, заходил на «точки» к местным алкашам не для протокола, а чтобы припугнуть по-отечески, и где его слово часто значило больше, чем написанный закон.
Участковый и общественность: когда власть живет по соседству
Советская милиция, особенно в шестидесятые-семидесятые, выстроила работу так, как сегодня и не снится. Участковый был не просто должностным лицом с печатью, он был частью экосистемы двора, улицы, микрорайона. Помните фильмы про Анискина? Там, конечно, идеализация, но зерно истины есть. Мужик в форме мог зайти в любую квартиру — не для обыска, а чтобы поговорить, пожалеть, а если надо — и приструнить. У него в сумке лежала не только «кобура», но и толстая тетрадь, куда он записывал все жалобы и заявления. Как вспоминал в интервью «Российской газете» ветеран МВД полковник Александр Бирюков, «настоящий участковый всегда знал, у кого в семье разлад, кто без работы сидит, а чей сын связался с плохой компанией, еще до того, как случалась беда». И это знание было не слухами, а работой.
Кроме того, у милиции была мощнейшая поддержка от самого населения. Речь о добровольных народных дружинах, или ДНД. Мужики в красных повязках, часто рабочие с ближайшего завода, выходили патрулировать улицы по вечерам. Они не имели права стрелять, но имели право составить протокол и доставить нарушителя в отделение. И авторитет у них был немалый. Доктор исторических наук Анна Попова в своих исследованиях подчеркивает, что именно благодаря сети информаторов и дружинников раскрываемость бытовых преступлений в СССР была фантастически высокой — ворованное добро часто находили еще до того, как хозяин успевал написать заявление. Человек знал: если он стукнет кулаком по столу в опорном пункте, его услышат, а не отмахнутся заявлением о нехватке кадров.
Почему же к ним шли? Да потому что милиционер в те годы был последней инстанцией справедливости. В очереди на жилье нахалка пролезла? Жаловаться не в жилконтору, а участковому. Сосед-алкоголик буянит и жену бьет? Звонить не в 02, а стучаться к нему же. Конечно, это работало не везде и не всегда, но сам принцип «милиция близко» создавал ощущение защищенности. К тому же форму берегли. За появление в нетрезвом виде на службе вылетали с волчьим билетом. Форма должна была сидеть как влитая, сапоги сиять. Мой дед, работавший в уголовном розыске в Минске, всегда говорил: «Если ты в форме — ты не человек, ты символ. Сопли убери, подтянись, иначе любой пацан пальцем тыкать будет». И это работало — внешний вид внушал уважение сам по себе.
Тяжелая служба и обратная сторона медали: почему милицию боялись
Но было бы наивно рисовать идиллическую картинку. Боялись милицию не только уголовники. Обычные граждане тоже старались лишний раз не светиться в отделениях. И на это были веские причины. Во-первых, сама служба была каторжной. Как отмечается в исторических очерках о послевоенной милиции, сотрудники работали на износ, получали копейки, а текучка кадров была чудовищной. В середине шестидесятых, по данным МВД, почти половина личного состава имела образование ниже среднего. Нищенская зарплата толкала на поборы и взятки. Задержали спекулянта — можно договориться на месте. Поймали пьяного водителя — «реши вопрос». И об этом знали все. Знали, что в отделение лучше не попадать, потому что там могут и «настучать по почкам» для порядка, особенно если ты попался с поличным и сопротивлялся.
Особенно остро эта проблема встала в конце пятидесятых. Тогда по Союзу прокатилась волна народных волнений, часто направленных именно против произвола милиции. В городах собирались толпы, громили отделения, когда до людей доходили слухи о задержании без вины или о рукоприкладстве. Министр внутренних дел того времени, Вадим Тикунов, решил бороться с этим по-своему: он вооружил милиционеров резиновыми дубинками и газовыми баллончиками. И это вызвало обратный эффект. Люди, привыкшие к тому, что милиционер — это «отец родной», увидели в нем карателя с палкой. Как вспоминал позже в мемуарах его преемник Николай Щелоков, «дубинка стала символом не силы, а слабости власти, не способной справиться словом». Щелоков, придя на пост, тут же эти дубинки убрал — настолько сильно они били по имиджу.
И все же, даже при всей жесткости нравов, в работе уголовного розыска того времени было то, что сегодня кажется невероятным. Оперативники могли сутками сидеть в засадах, входить в доверие к преступникам, переодеваться, изображать кого угодно. Они знали воровской жаргон, знали повадки, знали, кто есть кто на районе. И бандиты их тоже знали. И побаивались. Потому что знали: если этот конкретный опер взял след, он не отстанет. И в этой войне «на ножах» методы часто были далеки от гуманизма, но общественность об этом предпочитала не думать, пока бандитов сажали.
Щелоковский лоск: как из страха пытались сделать уважение
Настоящий перелом в отношении к милиции произошел при уже упомянутом Николае Щелокове, который возглавлял МВД с 1966 по 1982 год. Этот человек, пришедший из партийной номенклатуры, прекрасно понимал значение пиара задолго до появления этого слова. Он начал с того, что вернул милиции человеческое лицо. Отменил дубинки, запретил милиционерам прятаться в кустах с радарами (тогда только появились первые измерители скорости), а велел стоять на виду. Он ввел знаменитую серую форму с красными кантами — строгую, красивую, которая действительно шла людям. При нем милиция стала престижной службой, куда пошли служить фронтовики, интеллигентные люди, даже кандидаты наук в экспертно-криминалистические отделы.
Щелоков сделал ставку на профилактику. Он любил повторять: «Лучше предупредить преступление, чем потом героически его раскрывать». При нем расцвела система общественных воспитателей, когда к трудным подросткам прикрепляли наставников с заводов. Работали комнаты школьника при ЖЭКах, где те же милиционеры проводили беседы, организовывали секции. Конечно, это была идеология, но она работала. Пацан, которого могли бы замести в детскую комнату милиции и поставить на учет, вместо этого шел в секцию бокса при заводе, где тренером был бывший оперативник. И этот тренер пользовался у пацанов авторитетом покруче любого авторитета.
Но самое главное, что дал Щелоков, — это борьба с теми, кого в народе искренне ненавидели. Речь о спекулянтах и цеховиках. БХСС при Щелокове была элитой. Они сажали директоров магазинов, которые приторговывали дефицитом из-под прилавка, ловили фарцовщиков. И простой человек, стоявший в очереди за колбасой и видевший, что она «выкинута» на прилавок только для своих, искренне радовался, когда этого директора увозили в наручниках. Уважение к милиции тогда держалось на чувстве социальной справедливости. Да, менты могут быть грубыми, могут взять на лапу, но они — наши, они ловят жуликов, а не просто так шастают по улицам.
Конечно, идеальной системы не было. Щелоковская милиция была частью советской системы с ее двойными стандартами. Но человеческий контакт, который тогда существовал, исчез почти бесследно. Сегодня полицейский часто воспринимается как винтик системы, которому плевать на твою разбитую машину или украденный велосипед. В советское время, при всей суровости и даже жестокости, ты знал: дядя Паша с двадцать шестого участка придет, если позовешь. И это знание значило больше, чем все статьи Уголовного кодекса.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые статьи и ставьте нравится.
