Денис стоял у окна в кухне, смотрел на стекло затянутое морозными узорами, и слушал, как за спиной Лена гремит бутылочками, пытаясь одной рукой укачать ревущую Настю. Рёв стоял такой, что, казалось, люстра дрожит. Мелкая заходилась в истерике, выгибалась, красная, как рак.
— Денис, ну возьми ты её, а? — голос у Лены усталый до предела. — Я смесь никак не разведу.
Он обернулся. Жена стояла посреди кухни в растянутом халате, с мокрым пятном на плече, сосулька волос прилипла ко лбу. Красивая, в общем-то, девушка, двадцать четыре года всего.
Он смотрит на неё и чувствует… ничего. Как будто внутри выключили рубильник. Не то чтобы противно, нет. Просто никак. Как на стену. Или на очень хорошего, но абсолютно бесполого человека.
— Давай сюда, — сказал Денис, забрал орущий сверток.
Настя, почувствовав другие руки, замолчала на секунду, икнула и заорала с новой силой прямо ему в ухо.
— Ну чего ты? Чего ты, дурочка? Папа тут, папа…
Он походил по кухне, покачивая дочь. Лена нервно сыпала ложки в бутылочку, заливала водой, трясла смесь, чтобы разошлась комочки.
— Может, зубы? — спросил Денис, чтобы хоть что-то сказать.
— Какие зубы, Денис? — огрызнулась жена, хотя сама вчера лезла в интернет искать про зубы. — Живот у неё болит, газики. Я же нормально не поем, вечно на бегу бутерброд с чаем…
Она говорила и говорила, этот поток усталого женского нытья лился, как вода из крана. Раньше он мог подойти, обнять её со спины, поцеловать в макушку, сказать: «Всё наладится, мать, я с тобой». А сейчас он просто стоял, чувствуя тяжесть ребенка и эту чертову пустоту.
— Давай бутылку, — перебил он её.
Ленка сунула бутылку, он ловко, натренированно за семь месяцев, поднес соску к губам Насти. Та дернулась, захлебнулась криком, потом жадно присосалась и затихла. Только шмыгала носом и икала.
Лена выдохнула, оперлась спиной о столешницу, прикрыла глаза. В кухне только слышно было, как дочь сосет, да гудит холодильник.
— Денис, — тихо сказала Лена, не открывая глаз. — Ты меня больше не любишь?
Он вздрогнул. Бутылка в руке чуть дернулась, Настя недовольно зачмокала.
— С чего ты взяла? — голос прозвучал неестественно.
— Я не слепая, — Лена открыла глаза и посмотрела прямо на мужа. — Ты когда в последний раз до меня дотронулся? Не по делу, а просто так? Обнять там, погладить? Ты спишь на самом краю, как будто я заразная. Я уже думала… может, у тебя кто-то есть?
— Лен, прекрати. — Денис чувствовал, как начинает закипать внутри. Злость на себя, на неё, на эту ситуацию. — Никого у меня нет. Устал я просто. Работа, дочь, ночи бессонные. У тебя у самой вид, как у Ленина в мавзолее. Какая тут любовь?
— А раньше не уставал? — Лена шагнула к нему, и он непроизвольно сделал полшага назад, прижимая дочь к груди. — Раньше, когда я устану, ты массаж мне делал. А сейчас я к тебе ночью прижмусь, а ты как каменный становишься и отворачиваешься к стене. Думаешь, я не чувствую?
— Лена, отстань, а? — сквозь зубы процедил Денис. — Не до этого сейчас. Ребенок на руках.
— Вот именно, что ребенок... Это единственное, что тебя со мной сейчас связывает, да? — голос у неё дрогнул. — Ты Настьку любишь, это я вижу. А меня… Я только мать твоего ребенка. Так?
Денис молчал. Он не знал, что сказать. Правду? Сказать: «Лена, когда я увидел, как из тебя вылезает наша дочь, как ты орешь, как там всё разрывается, я перестал воспринимать тебя как женщину. Вообще! Я не хочу тебя трогать, потому что перед глазами этот пот, кровь и этот звук… этот чмокающий звук, с которым она вышла»?
Денис не мог такого сказать. Это было бы жестоко. Но ведь именно она его упросила, умоляла пойти на эти партнерские роды. Полгода пилила.
— Я пойду Настьку в кроватку уложу, — буркнул он и вышел из кухни, оставив Лену одну.
Она не побежала за ним, не стала кричать. Просто стояла, вцепившись руками в край столешницы, и смотрела на его широкую спину, скрывшуюся в проеме двери.
***
Всё началось с её бешеного желания, с этой моды, которая, как вирус, проникла во все женские форумы.
— Денис, это же так круто! — Ленка сидела у него на коленях, теребила за уши, заглядывала в глаза. Это было ещё до родов, живот уже выпирал, но она была лёгкая, красивая, желанная. — Маринка с Сашкой рожали вместе. Говорит, такой кайф! Он первый дочку на руки взял, пуповину сам перерезал! Это же память на всю жизнь!
— Лен, я не хочу, — мотал Денис головой, пытаясь уткнуться в её плечо, чтобы прекратить этот разговор. — Я лучше в коридоре посижу.
— В коридоре! — фыркала она, отстраняясь. — Ты мне нужен! Ты моя опора! Я должна чувствовать, что ты рядом. Что мы это делаем вместе.
— А без меня не сделаешь? — огрызнулся он тогда. — Миллионы баб рожают каждый день, и ничего, без мужиков обходятся. Акушерки есть.
— Акушерка чужой человек! — глаза у Ленки наполнялись слезами. — Это ты — мой муж, отец ребенка. Если ты не хочешь разделить со мной этот момент, значит, ты меня не любишь!
— Лен, ну не накручивай, — вздыхал он, чувствуя себя последней скотиной. — Люблю я тебя. Но это… это же интимно.
— Глупости это всё, — отмахивалась она уверенно. — Маринка говорит, у них с Сашкой после родов все классно. Ты просто боишься, потому что не знаешь. А когда увидишь чудо рождения, ты меня ещё сильнее полюбишь.
Он не верил в это чудо. Он работал водителем, видал всякого на трассах. Чудом для него было, когда движок после капремонта заводился с полтычка.
Но Лена пилила каждый день. Использовала все приемы: сначала ласку, потом слезы, потом обиду.
— Знаешь, если ты такой слабак, что боишься на роды пойти, может, ты и отцовства испугаешься? — заходила она с другой стороны. — Может, ты сбежишь при первых же бессонных ночах?
— При чем это? — злился Денис.
— При том! Если ты не готов пройти через это со мной, значит, и дальше не пойдешь. Я должна знать, что на тебя можно положиться в самой критической ситуации!
Это давило сильнее всего. Подружки её, эти вечно советчицы, только подливали масла в огонь. Приходила та же Маринка, смотрела на него с укоризной.
— Денис, ну ты чего как не мужик? Ленка мается, страхи у неё, а ты её не поддерживаешь. Сашка мой говорит, что самый крутой момент в жизни был, когда он свою кровиночку из родзала выносил. Ты себя этого лишаешь.
И Денис сдался. Сдался под натиском «общего женского фронта». Поддался на уговоры, на слезы, на шантаж. Лишь бы она отстала, лишь бы не видеть ее обиженные глаза, лишь бы в доме снова наступил мир. «Перетерплю, — думал он, — ну, пару часов. Зато потом заживем спокойно».
***
Черта с два.
Роды начались ночью. Лена растолкала его, сказала, что схватки. Он, сонный, повез её в роддом. Сдал вещи, надел эти дурацкие бахилы и халат, и его завели в предродовую. Там было светло, стерильно и страшно. Лена ходила вдоль стены, хваталась за поручни и тяжело дышала.
— Дениска, не уходи, — просипела она, когда очередная схватка отпустила. — Стой здесь.
Он стоял как истукан, не зная, куда девать руки. Потом пришла акушерка, бодрая тетка лет пятидесяти, велела Ленке ложиться, начала командовать. Лена закричала. Не так, как в кино — красиво и надрывно. А страшно, низко, по-звериному. Она хрипела, ругалась матом, которого Денис от неё никогда не слышал, и сжимала его руку так, что он думал, кости треснут.
— Дыши, дыши, Лен, ну давай, — бормотал он, чувствуя, как сам покрывается липким потом.
— Заткнись, больно! — орала она. — Не учи! А-а-а!
Потом начались потуги. Её перевернули, поставили на четвереньки, кажется. Или на корточки. Денис уже плохо соображал. Он стоял в углу, вжавшись в стену, и смотрел, как акушерка орет на Ленку, как та тужится, как синеет лицом. А потом это случилось....
Не страшно, нет. А именно невыносимо интимно. Как будто он подсмотрел что-то, что видеть нельзя было ни в коем случае. Тайну, которая должна быть скрыта.
— Давай, милая, ещё чуть-чуть! — орала акушерка.
Ленка заорала так, что у него заложило уши, и ребенок выскользнул. Весь, целиком. Скользкий, сизый, с пуповиной. Акушерка ловко подхватила его, положила Лене на живот. Ребенок заверещал тоненько. Ленка плакала, смеялась.
— Денис, смотри, дочка! Смотри, какая!
А он смотрел.... и смотрел...
Потом вышел в коридор. Сел на корточки, прислонился спиной к холодной стене. Его трясло. Мимо ходили медсестры, не обращая внимания. Через полчаса вышла та же акушерка.
— Поздравляю, папаша, — сказала она буднично. — Сейчас переложим жену в палату, можете сходить. Дочку взвесили — три восемьсот.
Он зашел. Ленка лежала бледная, обессиленная, но счастливая. Рядом в пластиковой кювезе лежала завернутая в пеленку Настя.
— Возьми, подержи, — сказала Лена.
Он взял. На руках лежало что-то невесомое, теплое, сопящее. Он смотрел на крошечное сморщенное личико и пытался почувствовать ту самую эйфорию, о которой все говорили. Не было.
***
С того дня прошло семь месяцев. Семь месяцев после того,как все поменялось.
Лена пыталась мужа расшевелить. Сначала она списывала его холодность на стресс. Думала, что когда пройдет послеродовой запрет, всё наладится. Прошло два месяца. Она прихорашивалась, купила новое белье, хотя на кормящей груди оно сидело ужасно, однажды вечером, уложив Настю, пришла к нему в спальню. Он лежал, уткнувшись в телефон.
— Денис, — позвала она тихо, присела на край кровати.
— М? — не отрываясь от экрана.
— Может, ну его, телефон? — она положила руку ему на плечо. Он дернулся, как от ожога.
— Лен, я устал. Завтра в рейс с утра.
— Ты всегда устал, — в её голосе зазвенели слезы. — А я? Я тоже устала. И я хочу… я хочу своего мужа.
Он отложил телефон, посмотрел на жену. Красивая. Халатик шелковый, волосы распущены, пахнет духами, а не детским питанием. Раньше бы он её уже раздевал. А сейчас… перед глазами встала та картинка. Головка и там...
— Лен, я не могу, — выдавил он из себя. — Не могу я.
— Почему? — она почти кричала, но боялась разбудить ребенка. — Что случилось? Сходи к врачу!
— Не надо к врачу, — резко оборвал он. — Со мной всё в порядке.
— А в чем тогда дело? В чем, Денис? Я тебе противна стала? Я постарела? Растолстела?
— Ты не растолстела, — вздохнул он, чувствуя себя подлецом. — Ты… ты мать моей дочери.
— И всё? Только мать? — Лена вскочила, глаза горели. — А жена? А любимая женщина? Ты посмотри на меня! Я живая! Я хочу тебя! А ты лежишь, как бревно!
— Не ори, Настю разбудишь, — шикнул он.
— Да плевать! — зашипела она в ответ. — Пусть просыпается! Пусть видит, какой у неё папа! Ты меня больше не хочешь? Скажи честно. Скажи, и я отстану. Буду просто жить с тобой, как соседка. Но скажи правду.
Он молчал. Смотрел в стену.
— Это из-за родов? — вдруг тихо спросила она, и голос её дрогнул. — Скажи, Денис. Это из-за того, что ты там был?
Он промолчал. Но его молчание было красноречивее любых слов.
Лена медленно опустилась на кровать, будто силы разом покинули её.
— Боже, — прошептала она. — Я же тебя заставила. Я же думала… думала, что так правильно. А ты… ты теперь на меня смотреть не можешь. Да?
— Лен, я не знаю, — наконец заговорил он, голос сел. — Я сам не понимаю, что со мной. Я люблю тебя, правда. Как человека, как мать Насти. Я забочусь о вас. Но когда я пытаюсь представить тебя… ну, в постели… я вижу только… то, что было. Я не могу это выкинуть из головы. Это как заноза.
— И что теперь делать? — спросила она, глядя в одну точку. — Нам теперь до старости так жить? Ты будешь шарахаться от меня, а я буду сохнуть? Мне двадцать четыре года, Денис! Я хочу семью, хочу мужа, хочу… хочу ещё детей!
— Я не знаю, — повторил он. — Мне надо время.
— Время? — горько усмехнулась она. — Семь месяцев тебе мало? Год надо? Десять лет? А может, тебе к психологу сходить? Вместе?
— К психологу? — он скривился, как от лимона. — Лен, я мужик или кто? Сам разберусь.
— Сам ты уже разобрался! — не выдержала она, вскочила и выбежала из комнаты.
***
После того разговора стало ещё хуже. Лена перестала пытаться его соблазнить, перестала ластиться. Она замкнулась, стала молчаливой. Дома воцарилось напряжение. Разговаривали только по делу: «Насте памперсы купи», «молоко закончилось». Спать ложились в разное время. Он — рано, она — поздно, когда уже точно знала, что он спит. Или делал вид, что спит, когда она заходила.
Денис сам себя съедал изнутри. Он видел, как жена мучается, как сохнет на глазах. Подруги её, та же Маринка, перестали приходить, потому что в доме стало неуютно. Лена перестала смеяться. Она возилась с дочкой, улыбалась ей, но стоило ему войти, как улыбка гасла, как лампочка.
Однажды вечером, в субботу, пришел его друг детства, Мишка. Посидели на кухне, выпили по паре бутылок пива. Лена вышла, поздоровалась сухо и ушла в комнату к Насте.
— Чего это она? — спросил Мишка, хмурясь. — Какая-то дерганая. Вы чего, поругались?
— Всё нормально, — буркнул Денис, наливая себе ещё.
— Не похоже на нормально, — не отставал Михаил. — Слушай, я тебя давно знаю. У тебя все на лице написано. Колись. Другую завел?
— Нет у меня другой, — Денис залпом допил пиво. — В том-то и дело, что нет. Вообще никого нет.
— А Лена? — удивился Михалыч. — Красивая девчонка, дочку тебе родила. Чего ещё надо?
— Не хочу я ее, — выпалил Денис и сам испугался своей откровенности.
Мишка присвистнул, почесал затылок.
— Ну, дела… С кем не бывает. Переутомился, наверное. Работы много, стресс.
— Не в этом дело, — Денис замялся, потом решил рассказать всё как есть, начистоту, авось Мишка, как человек простой, что дельное посоветует. — Помнишь, она на родах настояла, чтобы я присутствовал? Я ж не хотел. А она упросила. И вот с тех пор… как отрезало. Увидел я там всего… Короче, не могу я её теперь как бабу воспринимать. Как будто она мне сестрой стала.
Мишка слушал, кивал, потом налил ещё пива себе и Денису.
— Слышь, Дэн, — заговорил он, понизив голос. — А ты дебил, оказывается.
— Чего? — опешил Денис.
— Дебил, говорю. Ты посмотри на себя. У тебя жена красивая, дочь, дом — полная чаша. А ты ноешь. Подумаешь, роды. Это жизнь, понял? Это естественный процесс. Ты думаешь, я на родах у своей не был? Был. Тоже насмотрелся, и ничего. Стоял, держал за руку, перерезал пуповину. А через месяц мы с ней опять как кролики были.
— Так у тебя по-другому, — попытался возразить Денис. — А у меня в голове застряло.
— А ты выбрось! — рубанул воздух рукой Мишка. — Ты мужик или тряпка? Это твоя жена. Она тебя любит, дочку тебе родила. А ты ей вот такую свинью подложил. Она ж, поди, думает, что это она виновата. Что страшная стала, что не нужна. Ты её убиваешь, понял? Медленно, каждый день.
Денис молчал, переваривая.
— Ты представь, что она чувствует? — продолжал давить друг. — Она с дитем мается, гормоны у неё скачут, а муж на неё смотрит как на пустое место. Она ж с ума сойдет скоро. Или найдет того, кто на неё посмотрит как надо. Ты этого хочешь? Чтобы кто-то другой твою жену утешил?
— Заткнись! — рявкнул Денис.
— А что «заткнись»? Правда глаза колет? — не унимался Мишка. — Ты лучше не на меня ори, а иди к ней. Поговори по-человечески. Не про то, как у тебя там в голове застряло, а про то, что ты её любишь и дурак. Извинись и скажи, что хочешь это исправить. Вместе.
Мишка ушел заполночь. Денис еще долго сидел на кухне. Мысли в голове ворочались тяжело, как валуны. Он вспомнил, как они познакомились пять лет назад. Лена работала официанткой в придорожном кафе, где он часто обедал. Она улыбнулась ему, и у него внутри всё перевернулось. Как он ухаживал, как боялся спугнуть. Какая она была красивая невеста. Как плакала от счастья, когда узнала, что беременна.
И что теперь? Из-за какого-то дурацкого наваждения он всё это рушит?
Он встал, прошел в спальню. Лена лежала на своей половине кровати, отвернувшись к стене, сжавшись в комочек. Даже сквозь одеяло было видно, как она напряжена. Она не спала.
— Лен, — позвал он тихо.
Она не шелохнулась.
— Лен, я знаю, что ты не спишь. Давай поговорим.
Тишина.
Он обошел кровать, сел на пол рядом с ней, лицом к её лицу. В темноте видел блеск её открытых глаз.
— Прости меня, дурака, — сказал он, и слова давались ему с трудом. — Я козёл последний. Я столько времени тебя мучил.
Она молчала, но слеза скатилась по виску и упала на подушку.
— Я не знаю, как это объяснить, — продолжал он. — Мне страшно. Страшно, что я не смогу быть с тобой, как раньше. Но ещё больше я боюсь тебя потерять. Я не могу без тебя. Я понял это сегодня, когда Мишка сказал, что ты можешь уйти к другому. У меня сердце чуть не остановилось.
Ленка всхлипнула.
— Это ты меня прости, что я тебя заставила, — прошептала она вдруг. — Я во всем виновата. Я думала, будет круто, а получилось… вот это.
— Нет, — Денис взял её за руку. — Ты не виновата. Ты хотела как лучше. А я… я слабак, не смог переварить. Но я хочу попробовать. Вместе. Пойдем к психологу. Я согласен. Только не молчи и не отворачивайся.
Она повернулась к нему, всхлипнула, прижалась мокрым лицом к его щеке.
— Я так соскучилась, — выдохнула она. — По тебе. По твоим рукам. Я думала, всё, конец.
— Не конец, — гладил он её по волосам, чувствуя, как внутри что-то шевелится. Не желание, пока нет. Но тепло. Тепло к ней, к родной, заплаканной, измученной.... — Не конец, слышишь? Только вместе.
***
К психологу они пошли через неделю. Лена нашла какую-то женщину, специалистку по послеродовым кризисам и отношениям. Денис сначала чувствовал себя идиотом, сидя в мягком кресле и рассказывая чужой тетке про свои «загоны». Но психолог оказалась толковая. Она не лезла в душу с расспросами, а просто слушала, задавала наводящие вопросы. И главное, она объяснила Денису то, что он сам не мог сформулировать.
— Денис, вы не сломались и не больны, — сказала она на одной из встреч. — Вы столкнулись с архетипическим ужасом, который заложен в мужской психике на генетическом уровне. Роды — это таинство, которое веками было скрыто от мужчин. Это женская территория, из которой рождается жизнь. Ваша психика просто не выдержала столкновения с этим. Она защитилась, «выключив» влечение к жене как к источнику этой «опасности».
— И что теперь? — хмуро спросил Денис. — Мне теперь всю жизнь «защищаться»?
— Нет, — улыбнулась психолог. — Теперь вам нужно учиться заново знакомиться с женой. Не как с матерью вашего ребенка, а как с женщиной. Отделять эти образы. И ей тоже нужно помочь.
Они выполняли странные задания. Ходили на свидания, оставляя Настю с бабушкой. Просто сидели в кафе, держались за руки, как подростки. Разговаривали не о памперсах и прививках, а о музыке, фильмах, о том, что им нравится. Денис смотрел на Лену, на её ожившее лицо, на то, как она смеется, поправляя волосы, и постепенно видел перед собой не ту, искаженную болью роженицу, а девушку из придорожного кафе.
Это было трудно. Первое время его все еще передергивало, когда она слишком близко подходила. Но он учился себя перебарывать, учился видеть в ней желанную. А она училась не обижаться на его отстраненность, верить, что это не навсегда.
Однажды вечером, через два месяца после первого похода к психологу, они лежали на диване и смотрели какой-то старый фильм. Настя спала в своей кроватке. Ленка положила голову ему на грудь, и он вдруг поймал себя на том, что машинально гладит её по плечу. Раньше он бы отдёрнул руку. А сейчас… сейчас это было приятно. Он чувствовал тепло её тела, запах её волос, и внутри, впервые за долгие месяцы, шевельнулось что-то знакомое, забытое.
— Лен, — позвал он, и голос охрип.
— М? — отозвалась она сонно.
— Иди ко мне.
Он притянул её к себе, поцеловал. Сначала неуверенно, потом крепче. Она замерла, не веря, потом ответила.
— Тише, тише, — шептал он, целуя её мокрые глаза. — Ну чего ты? Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой.
В ту ночь они впервые за девять месяцев стали мужем и женой. Не соседями по кровати, не родителями общего ребенка, а именно супругами.
***
Прошел еще год.
Насте исполнился год и семь месяцев. Она ходила, смешно переваливаясь, как маленький утенок, и пыталась говорить. Денис души в ней не чаял. В свободное время он возился с ней, строил башни из кубиков, читал книжки.
Лена расцвела. Вернулась её прежняя энергия, она снова смеялась, шутила. Они с Денисом снова стали командой. Ссорились, конечно, иногда, но мирились быстро и бурно.
В то воскресное утро Денис проснулся от того, что солнце светило прямо в глаза. Жены рядом не было. Он прислушался. Из кухни доносились голоса. Он встал, накинул халат и пошел на звук.
На кухне открылась картина. Ленка, в его старой футболке, босая, стояла у плиты и жарила блины. А Настя сидела на высоком стульчике, вся перемазанная, и сосредоточенно тыкала пальчиком в размазанную по столу кашу. Увидев отца, она завизжала от радости и замахала руками.
— Папа! Папа!
Денис подошел, чмокнул дочку в макушку, потом подошел к Ленке, обнял её со спины, уткнулся носом в шею. Она повела плечом, довольно улыбаясь.
— Проснулся, соня? — спросила она, переворачивая блин. — Садись завтракать. С вареньем, как ты любишь.
— Лен, — сказал он вдруг, не отпуская её.
— А?
— Спасибо тебе.
— За что? — удивилась она.
— За всё, — он поцеловал её в плечо. — За то, что не сдалась. За то, что вытащила нас. За то, что ты есть.
Лена замерла на секунду, потом положила лопатку, повернулась к мужу и обвила его шею руками. В её глазах блестели слезы, но она улыбалась.
— Дурачок ты, Денис, — сказала она ласково. — Это ты меня вытащил. Сам не понял как. Просто остался, не ушел.
Настя на стульчике, видя, что родители обнимаются и не обращают на неё внимания, возмущенно застучала ложкой по столу.
— Мама! Папа! — требовала она.
Они рассмеялись, разомкнули объятия. Денис взял дочь на руки, подкинул её под потолок. Настя взвизгнула от восторга. Лена смотрела на них, вытирая глаза краем фартука. Солнце заливало кухню. Пахло блинами и кофе. Где-то загудело, соседи сверху начали сверлить, но здесь, в этой маленькой кухне, было их собственное, выстраданное счастье.
И Денис, глядя на жену, на её улыбку, на её смеющиеся глаза, вдруг понял окончательно и бесповоротно: он любит её. Любит сильно, до боли. Любит не только как мать его дочери, не только как жену, а как ту единственную женщину, с которой хочет прожить всю жизнь. И то, что было в роддоме, теперь казалось далеким, почти нереальным кошмаром, который они пережили вместе, и который только сильнее спаял их.
— Ну что, муженек, — Ленка поставила перед ним тарелку с горой блинов. — Завтракать будем? А вечером… может, кино посмотрим? — и она так многозначительно на него посмотрела, что Денис поперхнулся и покраснел, как мальчишка.
— Посмотрим, — улыбнулся он в ответ, чувствуя, как сердце заходится от счастья и нежности к этой женщине, которая подарила ему любовь.